obwest.ru

19.11.17
[1]
переходы:29

скачать файл
Огонь капает вверх


Вероника Николаевна Черных


ПОЖАР

повесть




1.

Огонь капает вверх.

Огонь и дом — любовники. Огонь — мужик. Мачо. Дом — женщина. Хоть и мужского рода. Дотрога-недотрога.

Она отдаётся ему с покорностью: куда ей от него деваться? Сгорает дотла. Бывает, остаётся что-то. Развалины. Скелет. В чёрной саже изуродованная печь. Как сердце. Как душа. Сгорает дом-сердце, дом-душа, дом-любовь, а жить-то как? Ну? Как жить-то?! Сажею на собственных останках?..

Нет. Венера и не подозревала, что огонь сожжёт дом, а её боль — не тронет, обойдёт стороной. Пожар, в котором всё должно сгореть, не захотел связываться с неуязвимой субстанцией духа. Вот и всё. Пожар, в котором всё, не уничтожил того, ради чего затевался.

Конец тебе, Венерка Абрагамова! Хоть умри! Но смерти нет. И что: придётся свой конец переживать вечно, и только в нём будет для неё вечное событие, вечное мучение, вечная боль и борьба?!..

Если бы всё вернуть… Чтобы пламя не обняло, не объяло «дом» — жаркокровный мужчина дотрогу-недотрогу женщину. Чтобы и её, Венерку, оно не обняло, не объяло три года и девять месяцев назад. Пусть без горящей страсти к Женьке Воробцову, без жаркого боя в груди. Зато вот этого бы не было — пожара, в котором всё.

Пышечка-брюнетка с узкими губами, приятными зовущими чёрными зовущими очами, со складочками на спине, боках, животике, с увесистой грудью, звонкоголосая, бойкая, — продавала продукты в магазине семидесятичетырёхлетнего провинциального городка Тарараево. Городок построили в 1939 году на месторождении золота. Пришлые и около местные люди построили рудничное производство и за десятилетия выдоили землю в округе, обезобразив и обездолив её. Но Венере Абрагамовой какое до этого дело? Лишённой выдающихся способностей, ей пришлось остаться в Тарараево и окончить ПТУ. Её приняли на работу в продуктовый магазин «Золотинка», и до своих тридцати шести лет она стояла в нём за прилавком, беспомощно наблюдая, как в трубу вылетает её искромётная юность, цветущая молодость…

Евгений Воробцов проезжал на велосипеде мимо дверей «Золотинки» и решил купить в незнакомом продуктовом хлеба и буженины. Ему было скучно в свой выходной день, поэтому он ухлестнул за миловидной продавщицей. Почему бы нет? Он свободен, она свободна, страсть свободна от условностей морали, о чём сомневаться? Страсть утолялась попеременно то в её домишке с пятью сотками земли, то в его квартире на первом этаже деревянного двухэтажного дома, где жило, кроме него, пятнадцать семей. Венера ничего ни от кого не скрывала.

Танька, у меня любовник появился! — после первого же интимного свидания позвонила она подруге. — Приходи в субботу, расскажу тебе всю историю!

Поздравляю, Венерочка, — искренне обрадовалась подруга и, раз позвали, пришла на огонёк — на чужую страсть — в субботу.

В шуршащем пакете дар принесла: час назад испечённые пирожки с рисом и мясом. Готовила, кстати, Венерина подружка изумительно. Дар у неё от Бога. А внешность — обыкновенная. Даже блёклая. Венера Абрагамова — яркое шоу. Татьяна Демёхина — камерное пение у рояля со скрипкой. Кто-то, конечно, предпочтёт рояль. Но большинство — грохот и блистанье шоу. Так что Танюха — не соперница. Наперсница. Ну, вроде западного психоаналитика. Только платить не надо. И, вообще, она старше Венеры лет на восемь. Или на девять.

Рассказывай, — это когда чай хозяйки и пирожки гостьи на столе.

Ну, слушай, — заговорщицки проговорила Венера Абрагамова. — Женька — это взрыв, это ураган, это мощь такая, что сметает и с собой несёт километры — да что! сотни километров! — по небу! У меня с ним огонь, пламя какое-то! Горю, Танька, как солома горю! Сгораю дотла, до пепла самого, и восстаю, как эта… ну, помнишь? Из какой-то сказки…

Птица Феникс, — подсказала Татьяна.

Точно! — кивнула рассказчица.

Правда, она не из соломы, — пробормотала про себя слушательница.

Чай, пирожки, разговоры. Венера сверкала счастьем, разбрызгивала жгучие искры страсти и повторяла, как ей повезло, какая она удачливая, как любит её Амур — ведь это он божок любви?

Ну, да, — согласилась подруга и уточнила: — Скорее, не любви, а страсти.

Ну, это одно и то же! — заявила Венера.

Поколебалась и решительно махнула рукой:

А что? Давай выпьем, а? У меня самогон есть, у тётки купила.

У Фанузы или у Налиды?

У Фанузы, конечно! У ней самогонка поярче будет, пожар, а не спирт! И чистый. Хряпнем за моего Амурчика?

Татьяна помялась.

Не знаю… Как-то я пить не собиралась сегодня.

А чего? — удивилась Венера. — Башку ломит? Живот выворачивает?

Подруга уклончиво пробормотала:

Ну, что-то в этом роде… Хотя, собственно, ничего похожего… просто у меня сегодня… э-э… мероприятие одно. А выпившим туда нельзя.

У Венеры дар просчитывать ситуации и события по намёкам. Вмиг догадалась:

В церковь намылила себе дорожку, что ли?

Та призналась. Венере всё равно. Хотя до сих пор непривычно: старая подруга — и церковь! Чего ей там делать?.. Впрочем, Танька одинокая. Пусть мужика себе вымаливает. Вот Венерочке нечего там делать: она своё отхватила. Скоро, кстати, её «своё» в избу Абрагамовскую пожалует. Свернули встречу и разбежались. Бутылка с тёткиной самогонкой осталась в шкафу нетронутой.

Где же Воробцов? Двенадцать минут осталось до уговорённого часа. Интересно, сколько ударов в минуту ударит её сердце до вожделенного явления любовника? Раз, два, три… пятнадцать, двадцать… Ой, стук! Нет, не он… Сбилась. Снова: раз удар, два удар, три, четыре, двадцать, тридцать один… Отчего такая тишина? Где осенний шелест и песни ветра в печной трубе? Конечно, квартира лучше была б… У Воробцова — квартира. Но не зовёт Воробцов Венеру к себе жить. И к ней что-то не просится. Побалуется часок-другой; ночь; сутки-двое, если государственный праздник позволяет; и всё равно прочь уходит. Тоскливо… Тоскливо без него! Пожар внутри сильней, и не угасает он, а разгорается! Воробцов, а, Воробцов, что ж ты не женишься на той, в которой пожар от тебя?!

Осталось три минуты. Венера так и не сосчитала, сколько ударов минуту бьётся горящее сердце. Но много: вон как оно стучит: грудь дрожит!

«Где же Воробцов? Пламя моё, мой восторг, фейерверк внутри моего тела?! Сожги меня дотла и сжигай каждую ночь!..».

Венера в нетерпении накинула на себя куртку и выглянула во двор. Будь ты проклята, пустынная дорога! Выжгла бы на тебе всю осень! До горизонта! Нехотя затворила дверь.

Четыре минуты перевалило через исходное время. А Воробцова нет и нет. Промеряны обе комнаты, кухня, сенцы. Прогляжены окна. Обтоптано сырое крыльцо. Сотовый не отвечал: «Абонент вне доступа сети». Почему он вне доступа?! Она горит! Она вся горит и рычит от бессилия, тревоги, невыносимости ожидания.

Воробцов постучался спустя сорок минут после апогея Венериного пожара. Абрагамова набросилась на любовника с объятиями, поцелуями и упрёками.

На работе задержали, — коротко объяснил Воробцов, и Венера сразу его простила.

Займёмся тушением пожара… — загадочно предложила она, улыбаясь призывно.

Какого ещё пожара? — нахмурившись, не понял он.

Моего, — прошептала женщина и потянула его в спальню…


2.

Восьмилетний Юрка потащил родного дядю Женю в районную детскую библиотеку взять почитать какую-нибудь «книжку с приключениями». По дороге солидно объяснил, почему он сегодня один: папа отрабатывает смену в золотой шахте, а мама, сестра Воробцова, на птицефабрике до восьми вечера.

В принципе, Евгений совсем не против заглянуть в библиотеку, в которой не был с четырнадцати лет, потому что взрослое книгохранилище отстояло от детского на пару кварталов. Говорят, теперь там открылся взрослый абонемент, читальный зал, компьютерный класс. Даже небольшой городской музей. Давно пора наведаться, а всё случая не было сюда завернуть. Короче, спасибо племяннику, привёл.

Юрка в библиотеке солидный. Совсем на уличного шалопая не похож. Сам сдал две книжки, сам нашёл нечитанные. Спросил у дядюшки:

А ты, дядь Жень, возьмёшь себе что-нибудь?

Обязательно. А ещё на экскурсию схожу. Я тут лет сто не был!

Отрок усомнился:

Да ты день рождения в те выходные справлял, и там тебе тридцать четыре стукнуло! Как же ты про сто лет говоришь!

Ну, ты перец болгарский, Юрка! — усмехнулся Воробцов. — Математик… Потопали давай на второй этаж.

Ничего. Симпатично всюду. Светло. Тепло. Уютно. Книжек полно. Настольные лампы. Цветы. Улыбающаяся библиотекарша. Аккуратненькая. Глаза умные.

Здрасти.

Здравствуйте.

Записаться к вам хочу и почитать бы взять что-нибудь поучительно-интересное.

Вот как? Не поучительное или интересное, а чтоб сразу всё вместе…

Библиотекарша задумалась.

История? Политика? Флора-фауна? География? — предложила она темы.

Теперь задумался Воробцов. Кто его знает… Всё интересно-поучительно. Ну, кроме политики.

Сказки возьми, дядь Жень, — авторитетно посоветовал Юрка.

Почему это — сказки? — удивился Воробцов.

А они это… воображение развивают. Учительница говорила, — пояснил племянник.

Не жаловался пока на нехватку воображения, — рассмеялся дядюшка.

Кто-то в зале тоже прыснул. Обернулись. Невысокая подтянутая женщина обыкновенной наружности. Светловолосая. Зеленоглазая. Ненакрашенная. Приятная. И в платье, а не в брюках. На шее короткий синий гофрированный шарфик. В ушах маленькие золотые серёжки с белым камешком. На руке скромное колечко в комплект серьгам. Не юница, не девица, не молодица, а постарше немного Воробцова. Может, потому в ней не кокетство играет, а искренность светится.

Что посоветуете взять? — неожиданно спросил Воробцов у светловолосой зеленоглазки.

Э-э… — растерялась та. — Ну-у…

Смелей, Танюш! — подбодрила её библиотекарша. — Ты же у нас первый книгочей! Она тут, знаете, весь фонд изучила. Хоть на работу принимай!

На щеках Тани проступило ранняя заря. Юрка немедленно обрадовался и громко прошептал Воробцову:

Дядь, она покраснела! Знаешь, почему?

Ну, почему?

Она потому что скромная, а её хвалят. Давай скорее в библиотеку записывайся и книжку бери. Мне ещё матику делать: пример, уравнение и задачу со схемой.

Поторопиться, значит? — спросил улыбающийся Воробцов.

Давай, давай, поторопись, — велел племянник.

Ладно, запишусь.

Он продиктовал библиотекарше адрес, а сам следил, чтобы Татьяна не исчезла: ему хотелось выяснить, какую книгу она бы ему посоветовала. Расписавшись в формуляре, он повернулся к ней с этим вопросом и был награждён зарёй на её щеках.

Даже не знаю, — протянула «книгочейка». — Я сейчас увлекаюсь духовной литературой, а она не всем интересна.

Соловьёв, Андреев, Рерих, Блаватская? — деловито перечислил Воробцов.

Татьяна замахала на него.

Нет, что вы! Федченков, Дмитрий Ростовский, Серафим Роуз, Даниил Сысоев, старец Паисий, Иоанн Богослов… Конкретно сейчас Ирзабекова изучаю. Он о русском языке так трепетно пишет, что в душе рождается гордость: я живу в России! Я русская!

Ух, ты! — восхитился Воробцов. — Интересно! Я б такое почитал. Это вы здесь брали, в библиотеке?

Татьяна замялась. Библиотекарша сказала:

Это она покупает. У нас библиотека светская, нам начальство не разрешает вливать в фонд религиозную литературу. Увы! Сами жалеем. Ну, иногда втихаря примем какую-нибудь книгу от Тани. И так вот по капле собирается половина полочки…

А про русский язык-то есть? — уточнил Воробцов.

Как раз нету, — огорчила библиотекарша. — Даниил Сысоев есть. Об атеистах. Возьмёте?

Возьму. Но о русском языке тоже хочется. Где бы достать?

Евгений нарочно не оглядывался на светловолосую женщину. Услышал долгожданное:

Давайте я дам вам почитать. Только книга у меня дома. Не знаю, как вам передать…

Племянник Юрка тут же всё придумал:

А мы вас до избы проводим! У вас во дворе собака есть?

Есть.

Мы с ней поиграем, а вы нам книжку принесёте. Я с любой собакой дружу.

У меня немецкая овчарка, — предупредила Татьяна.

Это я уважаю, — серьёзно похвалил Юрка.

Да ну? Спасибо. Мой Дик добрый и воспитанный. Своих признаёт, а чужих по полю гоняет, — рассказала про своего мохнатого питомца светловолоска.

Воробцов всё-таки взял в библиотеке книжку — Дмитрия Балашова «Сергей Радонежский». С толстым фолиантом под мышкой он отправился провожать Таню, которая, смущаясь, представилась Татьяной Аркадьевной Демёхиной, заведующей столовой на шахте «Восточная». Обрадованный Воробцов сообщил, что он вот уже с месяц как приехал сюда из города Берёзовского в Свердловской области — родины русского золота. Руднику уже более двухсот лет. Там приостановили разработку, и пришлось устроиться в Тарараево, на шахту «Восточная» в качестве начальника смены. Между прочим, местная кухня восхищает его разнообразием и вкусом: не столовская, а домашняя еда! Всегда благодарит за качество блюд и теплоту поваров и раздатчиц, а они в ответ говорят: это благодаря заведующей. Настоящая Хозяйка. Всё у неё для людей — и для сотрудников, и для посетителей. «Мужчин кормим, женщины!» — указывает постоянно и то цветы полевые приносит, ставит в вазочки на каждый стол. То роскошные жёлто-красные листья. То сосновые веточки. То вербу с пушистыми почками. Скатерти всякий сезон разные, занавески чистые, красивые. На стенах висят картины местных художников. Как заведующая их уговорила бесплатно отдать свои творения в шахтёрскую столовую, непонятно! Но отдали и почему-то спасибо сказали. А как она ратует за каждого своего подчинённого! Печётся, как о родных не пекутся. Про дни рожденья не забывает, в болезни навещает, материальную помощь выбивает… С такими дарованиями ей не в шахтёрском посёлке столовой руководить, а в Москве семью ресторанов! А она — здесь. С нами. Родная.

Таня смутилась ещё больше. А Воробцов с племянником смотрели на неё, как на чудесную матушку-царицу, и улыбались ей во весь рот. Хмурый осенний день почему-то расцвёл васильками и ромашками, засиял солнечно.

Вот и дом Татьяны. Синий забор, синие ворота, синяя скамья. Синяя крыша, синие с белыми кубиками ставни, а стены высокого одноэтажного кирпичного дома светлы, как летние облака. В палисаднике деревья вишни, крыжовенные кусты. На шаги басовито гавкнули, проверяя: мимо идут или сюда заглянут? Радостное повизгивание: узнал хозяйку. И снова предупреждающе: ррр… гав! Чужих учуял.

Юрка тут же рванул знакомиться с Диком, но тот — пёс не запанибрата; строгий. Зубы оскалил и отошёл к широкой конуре, сел. Языком задышал. И внимательно наблюдает за незваными гостями. Шаг в неположенные вправо-влево тут же карались угрожающим рычанием и боевой стойкой. Воробцов с уважением оценил:

Серьёзный сторож. Настоящий охранник.

Да что вы! Дик добрый! — возразила Таня. — Просто не привык ещё к незнакомым людям. Пройдёте?

Не, мы с Диком будем знакомиться, — важно отказался Юрка.

Через несколько минут Евгений получил две книжечки — убиенного иерея Даниила Сысоева и азербайджанца, почитающего русский язык и верующего во Христа, Василия (Фазиля) Ирзабекова. Чуть было не остались на чай, но тут некстати Воробцов вспомнил, что договорился о встрече с Венерой, продавщицей из продуктового магазина «Золотинка», и время свидания уж минут сорок, как просрочено. Ух, она и мечется, должно быть!.. Юрка помахал настороженному Дику, Татьяне Демёхиной и запрыгал впереди дядюшки, зажав подмышкой детскую книжку. Евгений шёл за ним, то и дело запрокидывая голову: всё ему казалось, что небо ясное, и на его лицо падает солнечный свет. Но нет: облака безграничным ватным одеялом укутали охладевающую землю. Только почему-то одеяло из туч не грело. А теперь идёт Евгений Воробцов по улице и жарко ему.

Эй, Юрка! — окликнул он племянника, добежавшего с переулка на главную дорогу Тарараево — имени Ваульхина.

Чё? — обернулся нетерпеливый мальчуган.

Ты до дому сам добежишь?

А то! Чё я, лялечка? Но ты приходи в выходной, ладно? Обещаешь? Обещаешь, дядь Жень?

Да обещаю, обещаю. Не задерживайся по дороге, а то сам знаешь, как от матери достанется!

Юркина мать — родная сестра Евгения. Родители назвали её тоже Евгенией, но, чтобы на зов отвечал нужный ребёнок, дочку приучили к имени Ева. Так вышло, что брат с сестрой жили в одной двухэтажке. Евгений — бобылём, Евгения — замужней молодкой. Муж её, Степан Аксенчиков, тоже в шахте работал. Но не на «Восточной», а на третьей, «Северной». В забое стоял. Основательный мужик. И непьющий, главное. Даже некурящий! Ева мужа очень любила и уважала. Евгений глядел на их семейную идиллию и твёрдо знал, что хочет именно такую. И найдёт. Дождётся. Сколько бы ни искал. Сколько бы ни ждал.

И сегодня ему почему-то сияет солнце, игнорируя толстый слой туч. Ему сегодня радостно. Никогда не было в нём такой странной радости. Отрада. Вот какая радость.

Из-за интересных книжек, наверное. После свидания с Венерой — горячего, жаркого, пламенеющего пожара тел! — как здорово зайти в тёплую уютную холостяцкую квартиру и читать хорошую книгу!.. А в книге той — светловласка Таня… Как так: и еду варит, и зал украшает, и книги серьёзные читает? Бывают разве такие женщины?

Её муж наверняка пищит от восторга, что с ним живёт такая женщина! В задумчивости Евгений добрёл до любовницы, открыл дверь в холодные сенцы, снял у порога тёплые кроссовки, заляпанные грязью, постучал. Венера повисла у него на шее, целуя, стискивая в объятиях, осыпая упрёками, словно сухим горохом. В ответ Евгений коротко буркнул, что его задержали на работе. И сам не понял, зачем солгал. Венера томно прошептала:

Займёмся тушением пожара…

И улыбнулась призывно. Воробцов сделал вид, что не понял, и нахмурился:

Какого ещё пожара?

Женщина прошептала:

Моего…

И потянула его на кровать.


3.

Какая тоска — сидеть на работе зимой! Пока рассветёт — уже темнеет. Особенно, если пасмурно. Открываются поминутно двери «Золотинки», покупатели суют деньги, набирая продукты. Всё одно и то же: хлеб, молоко, кефир, творог… Между прочим, Тарараево совсем недавно, девять лет назад, превратилось в город. Из многоэтажек в нём всего один небольшой район, а так — деревенские дома, избы с палисадниками и огородами. Каждая семья держала скотину, птицу, сажала овощи, растила плодовые кусты и деревья. Своё молочное, своё мясное — красота, вкуснота, изобилие, несмотря на маленькие зарплаты! Вдруг та семья отказалась птицу и скотину держать. Вдруг эта семья отказалась. Третья… Сперва дико воспринималось, а потом стало дико, что кто-то держит коров или коз, или свиней, или гусей, или кур. А уж если лошадей кто держал — о нём всё Тарараево в начале двадцать первого века знало и глазеть ходило. Не город, не деревня, незнамо, что за поселение. От деревни отстало, до города не дотянуло. Потому хлеб, молоко, да творог и кефир в «Золотинке» самые популярные покупки. А лососевая икра и мидии в соусе — наиредчайшие, годные лишь на то, чтобы покрасоваться в витрине.

Двери открывались, закрывались, закрывались, пропускали и выпускали пустоту, потому что всё время это был не Женька Воробцов, а покупатели, которым лень откармливать свиней, держать кур, коз, коров… и они дёргают двери магазина, чтобы всё это приобрести. А то, что качеством еда не блещет, — не трагедия! Что в ней опасные консерванты, грозящие смертельными болезнями, — ерунда! Нас не коснётся, мы здоровые живчики, даже если смертельно больные…

У Женьки сегодня отсыпной, Венера точно знала. Но сотовый молчал. Дверь продолжала открываться-закрываться и пропускать холодный ветер. И ведь, что странно, когда Венера тыкала кнопку на телефоне и прикладывала его к уху, то слышала одно: «Абонент вне действия сети. Оставьте голосовое сообщение». В ответ ноздри Венеры расширялись, как у коровы, нюхающей кусок хлеба на ладони, и на сбрасывала звонок: понятия не имела, как пользоваться этой услугой.

В затишье, после четырёх часов вечера, она позвонила подруге. Таня Демёхина долго не брала трубку, и, услышав, наконец, её голос, Венера тут же набросилась на неё с упрёками: где ходишь? Почему трубку не берёшь? Объяснения, что в столовой идёт процесс приготовления ужина, не дослушала и пожаловалась на возлюбленного, что у него отсыпной, а он не приходит, не звонит, что делать?!.. О, нет! Только не ждать! Ещё чего! У неё внутри пожар бушует, сожжёт дотла, пепла не оставит! В этом огне всё горит: и стекло, и металл, и её душа!

Я должна идти, — мягко говорила Татьяна. — Сейчас закончу и перезвоню.

Ты долго? Ты до семи сегодня? Слушай, Тань, я тебе Женькин адрес дам, сходи к нему, вели, чтоб ко мне пришёл. Я сегодня в девять закрываюсь, — требовала Венера.

Ну, как я пойду? Что я ему скажу? — отказывалась Татьяна. — Ты представляешь, как это будет выглянеть? Венер!

Я тебя умоляю! — упрашивала Абрагамова с рыданиями в голосе. — Я сама не могу отойти, меня хозяин уволит! Я горю, Танька, ну, полыхаю вся! Прилавок от меня горячий — пальцы обжигает! До кости сжигает, Тань! Сбегай к нему, умоляю! На колени брошусь! По гроб жизни тебе буду!..

Венер! Пожалуйста, не надо! Ну, чего я пойду? Мне очень неудобно…

Какая ж ты подруга после этого, Танька?! Вот как ты можешь?

Прости, Венерочка, мне, правда, некогда, у меня есть служебные обязанности, понимаешь?

У меня тоже обязанности!

Венерочка, потом… Перезвоню.

И снова она одна. Где же ты, Женька? Приходи хоть за молоком, хоть за творогом, хоть за мидиями! Перезвонила ещё раз подруге, продиктовала адрес. Покупатели отходили от неё недовольные: ни здрасти, ни до свиданья; слова-камни и бешеный чёрный взгляд.

Наконец, звонок от Воробцова. Венера вспыхнула.

Чего не приходишь?! У тебя же отсыпной!!! — накинулась на него Венера.

Вот именно, отсыпной, — подтвердил Евгений. — Смена была тяжёлая. Сплю.

Так что — ты сегодня не придёшь, что ли?! — испугалась Абрагамова. — Жень! Ты чего?!

Очередь взирала на фигуристую продавщицу и безропотно ждала, когда она добьётся от любовника встречи. Но Воробцов отказался наотрез: у него болела голова.

Мрачнее старого гнилого болота, Венера доработала смену и поплелась домой. Огонь горел. Она скрежетала зубами, представляя, как она пожирает этот огонь, разрывает его на части.

Она не выдержала, рванула к дому любовника. У него после отсыпного — выходной. Вся ночь у них! Жаль, что не следующий день: она как раз торчала в «Золотинке». Несправедлива к влюблённым судьба, ох, как не справедлива!..

Она так торопилась, так спешила унять пожар во всём своём существе, что не заметила на дороге выбоину, влетела в неё, упала, подвернув левую ногу, и сильно ушиблась локтями. А дальше всё просто: случайные прохожие — молодая пара с румяными лицами и жизнерадостными глазами — довела Венеру до приёмного покоя. Оттуда она позволила Воробцову, но телефон вновь оказался недоступным. Сколько можно спать, Женька?! Позвонила Татьяне. Поплакала. Таня тут же обещала приехать, забрать подругу из больницы. Когда они ехали в тёплой машине, Венера заплакала.

Какая невезуха, Тань! — жаловалась она. — Непруха просто! Нога болит, Воробцова нет, локти жжёт, а завтра на работу переть, весь день за прилавком мотаться! Эх, мне бы секретаршей бы какой-нибудь поработать, красота бы была, да? Одежда приличная, духи, бижутерия, туфли… И зарплата хорошая. И общество. А в магазине ну, что-кого словишь? А… Вот, запала на мужика, прямо скалы грызть хочется. Огнём пышу, Танька, не представляешь, каким жарким огнём! Иду вот по улице, а мне кажется, всё вокруг меня горит, полыхает. А пройду — позади меня пустыня в саже. Вот как горю! А он — СПИТ. Спит после ночи. Отсыпной у него. Танька! Да я бы после смены на полусогнутых ногах, ползком бы до него добралась! Плевать на усталость и всё такое! А он — СПИТ.

Так ведь у него смена твоей не чета, — попробовала урезонить её подруга.

Но та ощетинилась и продолжала изливать беспощадное своё пламя. Таня у неё не задержалась. Накормила тем, что нашла в холодильнике, дверь за собой закрыла.

Темна зимняя ночь. А Татьяне светло. И причины, вроде бы, никакой нет, а хорошо. Она не стала доискиваться у самой себя причину. Шла и повторяла: «Слава Тебе, Боже мой, Слава Тебе!».


4.

«Если человек не отвечает, значит, он спит. Отдыхает, — сердилась Таня, бредя к любовнику подруги. — Зачем ему трезвонить, чужих людей в дом посылать?».

Надо было отказаться. Отчего Татьяна такая покорная? Это ж так просто — твёрдо припечатать: «Дорогая Венера, я не пойду…». Просто. И сложно. Таня вздохнула. Тоскливо посмотрела на деревянную трёхэтажку. Попробуй настоять на своём: подруга, с которой она около десяти лет назад познакомилась в стационаре гинекологии в горбольнице, женщина яркая, напористая, умеющая настоять на своём и не терпящая отказов. В палате они были единственные землячки из Тарараево и сдружились. Венера в их паре лидировала. Подумаешь: она продавщица, а подружка — заведующая столовой! Венера тоже когда-нибудь бросит прилавок и станет бизнес-леди! Свой продуктовый ларёк откроет, например. Так она мечтала в больнице, а Татьяна поддакивала, а потом шла на очередной болезненный укол магнезии. Венера любила болтать и гореть, Татьяна умела слушать и охлаждать пламя. Сегодня охладить не получилось. Ох, что же с Венерой дальше будет? Ничего-то её, никто сдержать не в силах…

Она робко стукнула в дверь с цифрой «девять». Конечно, в ответ — тишина. Или нет ничего, или спит человек. Татьяна беспомощно огляделась. Нерешительно подняла руку, снова несколько раз тронула костяшками крашеное дерево.

«Если не откроют, уйду! Чего, в самом деле?! Мне корову доить, собаку, птиц кормить, дел невпроворот…».

Она отвернулась и шагнула прочь. Но тут щёлкнуло позади, скрипнуло, и пришлось, стиснув зубы, обернуться.

Ой! — вырвалось у Татьяны. — Это вы?!

Как вы меня нашли?!

Воробцов хлопал глазами и неудержимо расплывался в улыбке.

Проходите, Таня! Очень рад! Я тут пытался ужин сварганить, да повар я, честно сказать, никакой. Разогревальщик больше.

Да я на минутку… — засмущалась Татьяна.

На минутку и проходите! Не в холоде же стоять!

Пришлось зайти и на его первый вопрос отвечать: так и так, Венера попросила.

Вы что, её подруга?! — ахнул Евгений.

Не поверил даже. А она не поверила, что он — любовник Венеры, с которым она так жарко горела одной страстью. Вот уж с кем Татьяна Аркадьевна ни по какой причине не хотела бы знакомиться! А познакомилась.

Бог свёл, не иначе, — услышала она его бормотание.

И увидела его улыбку. Дрогнуло всё в душе её, затрепетало.

Начал Ирзабекова читать, — поделился Евгений, и Таня сразу уцепилась за новую тему.

И как она вам? Легко идёт? — спросила она.

Не очень легко. Это же не чтиво, — признался Воробцов. — Я тут каждую строчку смакую. Да ещё выписываю кое-что.

Значение слов?

Угадали! На четвёртом десятке только и узнаю, о чем, в действительности, говорю, когда разговариваю! — подивился Воробцов.

И Татьяна прекрасно поняла, что он чувствует: радость открытия. Она тоже её испытала, когда читала книги Василия Ирзабекова — азербайджанца по рождению, русского по духу, который именно русский язык из всех языков мира считал величайшим — по смысловой точности, по богатству оттенков и наполненности словаря.

Если вам понравилось, я могу вам потом «Корнеслов» дать, — предложила Таня, удивляясь: как так получилось, что у Венеры любовник, совсем на неё не похожий по темпераменту, интеллекту и устремлениям?

«Это ж надо, как их Бог свёл… В смысле, Женю и Венеру».

Да-да, — поспешил согласиться Воробцов. — Я с удовольствием почитаю. Есть хотите?

Не очень, — призналась Татьяна. — Я же с работы иду. Собственно, я по делу.

Да-да, конечно… Слушаю.

Венера Попросила меня узнать, что с вами и почему вы ей не звоните, — как начальник, доложила посетительница.

Она с удивлением заметила, как исчез в Евгении свет. Это она его погасила?!

Венера, значит, — пробормотал он, и совсем тихо: — Жуть.

Сказал и дёрнул бровями: как это у него вырвалось, такое слово? Почему жуть?

Вы подождите минутку, — попросил он. — Я отзвонюсь.

И вышел на кухню с выключенным сотовым. Минуту смотрел на чёрный экран, пытаясь разобраться, отчего ему так претит его оживлять . наконец, неохотно нажал разблокировку и вызов абонента. Ответил сразу.

Чего звонила? — спросил заспанным голосом.

Чего не приходишь?! У тебя же отсыпной!!! — ворвался в его голову возмущённый женский голос.

Воробцова покоробило.

Вот именно, отсыпной, — грубо намекнул он. — Смена была тяжёлая. Сплю.

Он говорил правду. Не любил лгать. Перед приходом «посланницы любви» он крепко спал.

Так что: ты сегодня не придёшь, что ли?! Жень, ты чего?!

Какой у неё испуганный голос. Но он не мог. Он сегодня никак не мог. Даже если бы не пришла Танюша… В смысле, Татьяна Аркадьевна Демёхина, заведующая столовой шахты «Восточная»…

Воробцов выключил сотовый и выглянул в комнату. Гостья стояла возле книжных полок и рассматривала корешки, едва касаясь их тонким пальцем. На руках ни одного кольца. Запястья чистые, без браслетов. И без часов. Как она о времени узнаёт? Ах, да: у неё же мобильник! Ну, ты, брат, совсем разуменье потерял…

Татьяна Аркадьевна уважительно глянула на компьютерный стол. Работяга этот стол, иначе не скажешь. Книжки, бумага, блокноты, ручки, карандаши, линейки. Не шахтёр, а инженер! Слева от клавиатуры лежала книга Василия Ирзабекова «Святая сила слова». Надо же: вся в закладках. Она открыла на первой. Страница 30. Что он тут заметил для себя?

«Абай Кунабаев говорил: «Нужно учиться русской грамоте. Духовное богатство, знание и искусство и другие несметные тайны хранит в себе русский язык. Русский язык откроет нам глаза на мир. Русская наука и культура — это ключ к мировым сокровищам. Владеющему этим ключом всё другое достанется без особых усилий»…

А вот через две страницы: «Хульные слова тюркского происхождения. Оскорблять — наводить скорбь. Матерная ругань — ад. Она имеет отношение к самой великой тайне нашей веры, к тайне мироздания, тайне Боговоплощения. Язычник, догадываясь о причине духовной крепости русского человека — вере в Бога, в Его Матерь — измывается над Приснодевством Богородицы. Мат — покушение на Небесную чистоту Матери Божией. Эта ругань именуется инфернальной лексикой. А инферно по-латыни означает ад»…

Через семь страниц цитата из книги Виктора Николаевича Тростникова «Православная цивилизация»: «Расшифрованный учёными геном мыши представляет собой набор записанных в четырёхбуквенном алфавите азотистых оснований кодов ДНК, текст общей длиной около миллиардов единиц… Через две тысячи лет после того, как евангелист Иоанн Богослов оповестил мир о Слове, через Которое всё начало быть, наука убедилась: так оно и есть! Оказалось, что пушистый зверёк, как и всё живое на Земле, получил своё бытие именно от Слова, изречённого о нём Творцом, которое вводило, вводит и будет вводить в круг явлений миллионы особей, принадлежащих к виду «мышь».»…

Стихи… А, эти. Бунинские:


«Молчат гробницы, мумии и кости, —

Лишь слову жизнь дана:

Из древней тьмы, на мировом погосте,

Звучат лишь Письмена.


И нет у нас иного достоянья!

Умейте же беречь

Хоть в меру сил, в дни злобы и страданья,

Наш дар бессмертный — речь»…


И Ахматовская строфа:


Ржавеет золото, и истлевает сталь.

Крошится мрамор. К смерти всё готово.

Всего прочнее на земле — печаль,

И долговечней — Царственное Слово»…


Да. Этих слов не пропустить. Эти слова нельзя не вобрать в себя, как воду, как тепло, как свет… А вот этот диалог автора со священником Таня тоже для себя отметила:

«— Батюшка, есть же просто порядочные люди!

Есть. Но, знаешь, в чём разница? Когда наступят последние времена, мы, находящиеся внутри Церкви, будем понимать, что происходит, и сделаем всё для спасения. А вот эти просто порядочные люди, наверное, сойдут с ума. Вот для того, чтобы всем нам сохранить разум и веру, нужно читать святых отцов».

Страница семьдесят. Красивое число. Семьдесят апостолов было у Христа. Надо же! Слова про любовь!

«Любовь — это не сюсюканье, не чмоканье в щёчку, не губошлёпство… Любовь — это самая строгая вещь на свете. Именно в таком понимании говорит нам о любви Господь. Настоящая любовь не препятствует наказанию. Наказанием для ребёнка может быть строгий взгляд отца. Господь любит нас истинной любовью, которая воспитывает нашу душу и наказывает за наши преступления. Для души человека безнаказанность — самое губительное. Безнаказанность умножает преступления, и тогда душа погружается в такой омут, достигнув дна которого, она становится потерянной. И не потерять душу помогает наказание за грехи, как возможность пробудить в человеке душу»…

А вот эти слова — руководство к действию. Да какое руководство! Оно придаёт смысл всему, что окружает тебя, что в тебе живёт: «Старайтесь, чтобы каждое начатое дело проходило через душу и сердце, неважно, какого оно масштаба. Ибо для Бога каждое наше дело — вселенское. А если делаем не для Него — то зачем?!»…

Да. Зачем?

Татьяна закрыла книжку. А ведь многие книги у хозяина в закладках. Вот бы посмотреть, где именно… что запало в его душу… Она обернулась. В проёме стоял Евгений и обнимал её взглядом. Какая жара… Или это лично ей так невыносимо тепло? Жар растёкся по всему телу и внезапно вырвался наружу щекотными мурашками. И лицо, наверняка, всё красное… Да что такое?! Куда она помчалась без оглядки?! Это не её мужчина! Она глубоко вздохнула, приструнив себя, и твёрдо сказала:

Мне пора. Уже совсем поздно, а у меня дома столько ртов кормить нужно!

Я с вами! — вырвалось у Воробцова. — Провожу. Помогу.

Татьяна вздрогнула и снова вспыхнула.

Нет-нет, вы что! — поспешно отказалась она. — Я сама.

А чай? Хотя бы… — попросил Евгений.

Нет, нет. Пожалуйста, не упрашивайте. Это будет… неправильно.

Почему неправильно? — глухо спросил Воробцов, не отводя от неё обнимающего взгляда.

Ну… потому что вы с другой. С Венерой.

Да. Он с Венерой. И приходится отпустить эту белоснежную женщину с ароматом, который хочется вдыхать, как воздух.

Темно. Я вас провожу, — отрывисто сказал Воробцов.

Да я сама!

Нет. Я провожу. Книжки ваши я обе прочитал, вы мне другую дадите? «Корнеслов». Там, наверное, крепко подумать надо будет. Сейчас я закладки уберу…

Убрал, мгновенно оделся, забрал книги Даниила Сысоева и Василия Ирзабекова. Колотящееся сердце мешало Тане говорить. Он тоже молчал. Предложил ей руку. Хотела отказаться, но глянула на его строгий профиль — и не смогла. Начальник участка… Начальник её руки, которой так уютно в сгибе его локтя… Но это не её локоть, а Венерин. Думай о завтрашнем меню, заведующая шахтёрской столовой, и больше ни о чём не помышляй!

Дик рявкнул на чужого.

До свиданья, Женя, — пробормотала Татьяна.

Никакого «до свиданья», — так же отрывисто возразил Воробцов. — Слишком поздно, чтобы в одиночестве управляться со скотиной. Показывайте, где у вас что и кто, чем кормить.

Ну, ладно.

Таня Демёхина вскинула голову, пожала плечами. Кормить вместе скотину — не измена. Это просто… кормить скотину. Они управились быстро. Даже Дик признал чужака за своего и не куснул его, когда тот вываливал ему в миску варево.

А я и не отказываюсь! — улыбнулся Воробцов. — Я, видите ли, не то, что вы: сговорчивый!

Вместо прочитанных книг Сысоева и Ирзабекова Таня дала ему Шишкинский «Корнеслов». Сели за стол. Хозяйка молитвы прочитала, кушанья перекрестила. Еда простая, да вкусная. Почему так? Вроде, и Воробцов картошку варит, курицу томит, огурцы солит, а не то…

Спасибо, Женя, за помощь, — на прощанье поблагодарила Демёхина.

И вам, — старомодно поклонился Евгений, поймав себя на мысли, что он бы сию минуту склонился перед белоснежной женщиной до земли, лишь бы остаться в белом доме с синими ставнями, синими воротами и палисадником, синей крышей…


5.

Нога выздоровела. У Воробцова выходной. Венера тщательно убралась в доме, приготовила обед, прихорошилась. Здравствуй, огонь моей души, я тут, я жду, я твоя!!! Она звонила ему несколько раз, отслеживая путь любовника до её дверей. Окно едва не раскалилось от её настойчивого горячего взгляда. Наконец-то! Вот он! Она узнает его из тысячи тысяч, из миллиона миллионов! Рванулась в сенцы, дождалась уличного света и холода, хлынувших в открывающуюся дверь, и схватила Воробцова, сжала его, чтобы полнее ощутить крепкое мужское тело, впилась в губы, от которых у неё страстно дрожит тело.

Венера поволокла Воробцова в горницу. Стащила с него куртку, шапку, шарф. Зимние полусапожки поставила на печь греться.

Пойдём, пожуём чего… я упласталась, пока тебе готовила! Водочку тебе холодненькую, пивко…

Ну, давай… — пробурчал Воробцов, ошарашенный бурной встречей.

Чем дальше, тем страшнее… Есть не хотелось. Он пробовал понемногу от того, другого, похвалил, даже рецепты спросил. Возбуждённая добрым словом Венера взахлёб рассказывала, как творила яства для ненаглядного любовника:

Вот это, например! Салат «Апельсиновая долька». Похож, да? Тут жареная морковь с луком, варёная куриная грудка, шампиньончики, сыр с чесноком…

Очень вкусно, — равнодушно похвалил Воробцов. — Видно, что старалась. Молодец.

Водочки? — предложила Венера.

Давай… Чуть-чуть.

Для разогрева, — хихикнула Венера, налила стопку.

Воробцов тянул время. Слушал Венерин гомон, ронял чужие ласковые слова. Корил себя: зачем он пришёл? Ответа не находил, и потому спрашивал и спрашивал у себя одно и тоже. Зачем он сюда пришёл? А духу прямо сказать любовнице, что всё, от угольков, которые и в самом начала только тлели, осталась невесомая серая зола.

Жалко её. Для Венеры он, похоже, вся её жизнь. А для него эта женщина — лишь округлые формы и яркие чёрные глаза. Зацепило бы его что-то большее — и обвязался бы ею, как вьюнком. А белокожую женщину сам бы обвил лианою, укрыл бы плющом. Но она где-то заоблачно, в иной эпохе, в ином пространстве.

В ближайший выходной он сходит в церковь. Там проще её понять… В ней — ЕГО жизнь.

Хоть разорвись.

Пылающая, искрящаяся соблазнительница потянула возлюбленного в кровать.

Заждалась тебя, Женька, ух-х, заждалась! Горю, как пепел!

Пепел не горит, чудачка, — пробормотал Воробцов.

Ну, как алмаз… — промурлыкала Венера.

Пальцы ловко орудовали с пуговицами и петлями.

Подложили в наш огонь дрова, — страстно прошептала любовница.

Ложе одиночества магически преобразилось в ложе для двоих. Воробцов принимал поцелуй и пытался разогреться. Но в холоде не рождался пыл, и он стыл, стыл и понимал, что остывает к этой яркой пухленькой женщине навсегда. Зачем он пришёл?! Лучше бы в церкви постоял среди икон. Рядом с Таней… Нет, у неё сегодня рабочий день.

Невыносимо. Оттолкнул припавшую к нему женщину, встал, вдруг застыдившись наготы.

Ты чего? — не поняла Венера. — Пить хочешь? Или на улицу? У меня в сенцах ведро стоит…

Воронцов внутренне содрогнулся. Поморщился. Выпил воды из ковшика. В окно посмотрел. С кровати его звали. Он хотел глубоко вздохнуть, но не смог. Повернулся к протянутым рукам, выставленной груди, выпяченным губам, раскрытому лону. Иду, дорогая. И тут громко задрожал, заиграл телефон. Отлегло.

Да, — сказал Воробцов.

Евгений Романыч, давай в шахту!

Что случилось, Данил Алексеич?

Надежда и тревога.

Авария на участке. Вызвал МЧС и бригаду «Скорой». Ты где? Машину за тобой прислать?

Да. К старой бане на Салтымуратова, дом шестой слева, коричневый забор, крыша красная. Я выйду через пять минут. Найдёте?

Это Венеркин, что ли, дом, продавщицы с «Золотинки»?

Да.

Знаю. Пока.

Венера порывисто схватила его за руку, встревоженная несвоевременным звонком. Кто собирается их разлучить?!

Это с работы, — коротко бросил Воробцов и начал по-военному быстро одеваться.

У тебя же выходной! — возмутилась Венера. — Не имеют права! Скажи: по закону они…

Авария на участке, — оборвал Воробцов женские стенания. — При чём тут закон? Люди гибнут, а ты хочешь, чтобы я в это время с тобой развлекался?

Перед тем, как с чувством освобождения хлопнуть дверью, он неохотно пообещал:

Позвоню, когда всё утрясётся.

Удачи! — вслед выкрикнула Венера. — Ни пуха, ни пера.

Услышала под окном дробь шагов и несколько секунд сидела обнажённая на льду одинокой постели. Всхлипнула раненой зайчихой, погрузила изменившееся лицо в груду одеяла, как в сугроб. Опрокинулась на спину, уставилась в потолок. Хоть бы таракан пробежал или муха села крылышки почистить. Никого. Ни на потолке. Ни в её кровати. Кому там на шахте вступило аварию устраивать?! Растерзала бы негодяя! Сожгла бы в жёлтом огне! Опять она полыхает одна, а разве это справедливо?! С аварией могли бы и подождать, не вызванивать, не вырывать его из её объятий! Если бы он не взял телефон, если бы она спохватилась и выключила его! Ведь день был бы Венерин! В следующий раз она так и поступит: найдёт Воробцовский сотовый и вырубит его.

Она решила добраться до Восточной, разузнать, насколько плохи её дела: разгребёт Женька ситуацию в ближайшие часы, или всё, безвозвратно пропал сулящий волшебство любви день?

Кстати, у Таньки Демёхиной можно спросить; наверняка, она в курсе дела.

До шахты не близко. Автобусы ходят редко, раз в час, а то и в полтора. Недавно по Тарараево пустили несколько частных маршруток. Путей всего два: по главной дороге от шахты «Восточная», мимо «Северо-Западной» и «Южной» к окраине и обратно; и по главной дороге от автовокзала мимо Северо-Западной шахты к противоположной окраине городка.

Любовника на улице нет. Эх, надо было сразу напроситься с ним в машину! Ничего, подождали бы. А теперь придётся, неизвестно, сколько стоять на зимнем ветру, высматривая на далёком повороте нужный транспорт! Ёлочки зелёные, зелёные поля… Пешком, наверное, быстрее добраться, чем на государственных колёсах. Подумаешь, расстояние — километров пять, если не меньше, из одного конца Тарараево в другой, от её дома до шахты «Восточная»! Тем более, раз авария, делать там пока нечего. Долго ждать — позориться. Лучше предстать перед глазами любовника, когда ситуация на излёт пойдёт.

И Венера отправилась в путь по главной улице посёлка — Золотусской. Трёхэтажные дома прошла, двухэтажные деревянные бараки прошла, школу, баню, парк, площадь, дворец культуры, снова бараки, магазинчики, «Золотинку» свою, деревенские избы, Юго-Западную шахту, автовокзал, швейную фабрику, маленькую деревянную церквушку, избы, длинные одноэтажные бараки с сарайками, огородиками и парой дощатых нужников., крошечный прудик для гусей и уток, голый берёзовый лес и вот она — шахта «Восточная». Забор. Проходная. Административное здание с управлением, прачечной, душевыми и столовой. Очертания заваленных снегом клумб. Скамейки. Высокое серебристое тело шахты с приспособлениями, переходом, вентиляционными установками, надшахтное здание, дробильно-сортировочной, копром. Техника, машины.

Ворота распахнуты. Автомобили на стоянке, люди, суета. Лица у всех одинаковые — словно разбитые на крупные осколки и плохо склеенные. Похоже, это не на несколько часов. На несколько дней.

Венера юркнула через приотворённые ворота, пристроилась возле группы мужиков с землистыми лицами, чтобы подслушать новости. Но те молчали, а затем вовсе разошлись. Венера огляделась и подалась в здание управления, в шахтёрскую столовую, где была несколько раз на праздники, по приглашению подруги. В суматохе на неё не обратили внимания, и вот перед ней приоткрытая дверь, пропускающая в коридор манящие ароматы еды. За столиками никого, на раздаче пусто. Стынут блюда, напитки и выпечка. Венера позвала Татьяну, однако на зов откликнулось лишь домашнее эхо. Может, она в кабинете? Венера пробралась мимо раздачи, плит, шкафов и холодильников в бытовки. Из Татьяниного кабинета раздался встревоженный женский «ох», и Венера обрадованно рванула на звук. На стульях сидели, возле стенок стояли все Демёхинские поварихи и посудомойки. И у всех были землистые лица — одинаковые, словно разбитые на крупные осколки и плохо склеенные вместе.

Привет! — выстрелила Венера.

Женщины мёртво глянули на чужую, не ответили: супруги половины из них сейчас умирали — если уже не умерли — в недрах старой шахты. Мужья второй половины пытались их спасти… или поднять на поверхность тела, из которых ушла жизнь…

Что за авария, Тань? — напористо спросила Венера. — Совсем безнадёжно?

Татьяна зажмурилась, чтобы не показать слёз. Остальные женщины тоже молчали. У кого-то пальцы катали в шарик бумажную салфетку, у кого-то ногти рвали заусенцы, кто-то обкусывал два дня назад сделанный маникюр, кто-то стискивал обеими руками сиденье стула, на котором сидел…. Вроде бы, всё разное, а лица одинаково разбитые и склеенные кое-как. Только Таньке что за дело до аварии? У неё в шахте никто не работает!

Танька!!! — Венера повысила голос. — Ты скажешь мне или нет — какой категории авария? Надолго всё это?!

Да кто тебе скажет?! — не выдержала одна повариха. — Думаешь, все так и побежали в столовку нам докладывать, что там в забое происходит?!

Засыпало несколько человек, — глухо произнесла другая повариха, перестав на время вжиматься в стул. — Обвал на самом дне…

Хоть бы огня не было! — всхлипнула посудомойка и закрыла руками лицо.


6.

Татьяна встряхнулась.

Девочки, вот что. Давайте зальём чай во флягу, возьмём половники, одноразовые стаканы, котлеты, хлеб и туда — на улицу. Мужчинам надо подкрепиться, а в столовую им забегать некогда. Так что давайте — мы к ним. Шура, Аня, Поля, начинаем! Венера, поможешь?

Ну, помогу, помогу, — неохотно процедила Венера. — Только за это платить-то кто будет?

За что? — оторопела Татьяна.

За чай, за котлеты!

Венера почему-то злилась. Непонимающе вздёрнутые брови подруги взбеленили её ещё больше.

Что смотришь так? — спросила женщина.

Какая плата?! — не поняла Татьяна. — Ты о чём?!

Ну, смотри: ты же ответственная, — пожала плечами гостья. — Потом из своего кармана будешь за продукты платить.

Ничего, заплачу. Разве это важно? — снова не поняла заведующая шахтёрской столовой.

Венера пренебрежительно махнула рукой: делай, как знаешь! Пристроилась к поварихам, споро наливающих чай и закладывающих в контейнеры бутерброды, котлеты, отбивные. Одна ходила меж ними, наблюдала, подмечая, а когда всё было готово, нацепила чей-то белый халат, шапчонку и вышла вместе с поварихами и посудомойками на площадку перед шахтой.

Таня Демёхина, похоже, каждого тут знала. Тут же подбежала к кому-то, пошепталась, обернулась, рукой своим девчатам махнула. Организовала походный буфет с индивидуальной доставкой. Женщины подходили к мужчинам и чуть ли не насильно заставляли их перекусить и выпить чаю. Тут уж Венера не отстала. То одному поднесёт, то другому, впитывая лаконичное мужское «спасибо», будто салфетка — разлитое на столе красное вино.

Где же Воробцов?!.. Интересно, все ли эти шахтёры женаты… Когда Воробцов поведёт Венеру в ЗАГС?..

Она слышала обрывки разговоров, и поняла из них, что забой, похоже, потерян. А с ним и люди. Те, кому посчастливилось в этот день остаться наверху в безопасности, пытались к ним пробиться и вытащить из тесных золотых могил… Похоже, Воробцов там, внизу. Ужас какой. Просто ужас!..

Столовая накормила всех, кто метался к шахты, лез в неё и вылезал чёрным от ледяной грязи, вернулась в здание за пополнением запасов. Венера осталась, жадно выглядывая Воробцова. Вскоре поварихи вывезли ещё чай и еду. На смену одним голодным приходили другие. И, хотя они утверждали, что кусок в горло «нейдёт», и чай не утоляет жажду, женщины упорно кормили их и поили, ободряли и словно вливали в мужчин новые силы.

Вскоре Венере надоело бесполезно торчать с поварихами у шахты, и она улизнула. Выйдя за ворота, она обернулась на ходу и споткнулась.

Из шахты появился Воробцов! Грязный, усталый, он что-то говорил тут же подбежавшим к нему шахтёрам. Венера бросилась было к нему и, уже подбегая, увидал невероятное: Женька взял у Таньки Демёхиной стакан с чаем, выпил… и поцеловал её на глазах у всех! На глазах у Венеры! И не в щёку, а губы — сильно, по-мужски!

Что происходит?! — зарычала она, оттолкнув их друг от друга.

Женька посмотрел на неё чужим отдалённым взглядом, который придавил её на месте.

Я люблю Таню, вот и всё. Ты иди отсюда, Венер, не твоя это обстановка. Посторонним тут вход запрещён. А Таня мне здесь нужна, вместе с её сотрудницами. Иди, Венера. После поговорим. Напханюк! Закрой ворота! И больше посторонних не пускать! Прессу тоже!

Венера взвилась:

Кто это тебе посторонняя?! Я посторонняя?! Да ты же со мной спал!!!

Воробцов поморщился, взял Татьяну Демёхину за руку и увёл её в здание управления. Венера рванулась за ними, но вдруг возник у дверей Напханюк и сурово сказал:

Вам сюда нельзя. За ворота выйдете. По добру. А то придётся не поздорову. Иди, иди отсюда. Тоже выдумала: орать про себя на всю Восточную, когда беда этакая у людей. Прочь, прочь пошла!

Вывел её, ворота закрыл и махнул на неё, как на собаку нашкодившую. Как преступницу. Как преступницу! Её, любовницу Воробцова!

И тут она осознала: БЫВШУЮ. Бывшую любовницу!

Ей хотелось выбить нежданной счастливой сопернице бесстыжие глаза, процарапать до костей щёка, вырвать волосы… Покалечить! Покалечить! Она бы добралась до ненавистницы во что бы то ни стало, несмотря на все заслоны, но… ворота есть ворота… Ладно. Потом. Она трясанула было железо ворот и вдруг опомнилась. Что она натворила? Что натворила?! Себя опозорила! А ведь она — продавщица! Публичный человек! Её треть Тарараево знает! Ну, четверть. Надо было тихим сапом решить проблему! И так, будто и не было ничего. Вот дура.

Венера запоздало вспыхнула от стыда. Месть после. Сейчас — прочь отсюда, прочь! Запереться в избе, не пускать отчаянье, не выть, не метаться и не рвать подушки на пух и перья! Не вышло. Но ни развитая посуда, ни опрокинутые стулья, ни сброшенные безделушки, ни выпотрошенные подушки не погасили пожирающий Венеру злобный огонь. Не та вода. Не та пена. Да и пожарный не тот, что ни говори.

Выпить браги. Нет. Где-то у неё самогон тётки Налиды запрятан. Хорошая такая бутыль. В самый бы раз ей теперь. Подарок родственницы ожёг ей глотку, жаром обозначил внутренности и охладился в кишечнике. Туда ему и дорога. Сейчас мигом в голову ударит. Она заливала свой чёрный испепеляющий пожар «огненной водой», изрыгая проклятья, будто горячий пепел. Она измышляла бредовые способы, как ей вернуть любовника, и потому не шёл ей ни сон, ни отдых, ни покой. И пожару в душе не видно конца…

День проклятий будет длиться долго. Однозначно. И не двадцать четыре часа. Не сорок восемь. Неделю? Нет. И не месяц. Расплывчато время проклятий: пока Воробцов не уснёт на её груди жара и беспамятства мистических минут согласия их тел. Лишь тогда улягутся на дно её памяти и будут вести себя тихо-тихо. Как спящие волки.

А сейчас Венера — волк бодрствующий. Голодный. Охотник.


7.

Воробцов обнял Таню, ничего не просчитывая и не строя. Когда он увидел её, то просто устремился к ней, словно к спасению от беды. Какое ему дело до чужих глаз? До Венеры? Вот его женщина. Его дом. Уют его сердца. Сладость его души. Радость каждой клеточки, что она есть в этом мире, что она рядом с ним, и что он может обнять её, прикоснуться губами к её губам и готовить для неё рай на земле. И рай на небе. Пусть ей — всё. А ему уж — остаточки.

Таня обняла Женю в ответ и зажмурилась. Она не пряталась в нём, а защищала его. Он — её мужчина. Её дом. Уют её сердца. Сладость её души. Радость каждой клеточки, что он есть в мире, что он рядом, и она может прикоснуться к нему и смотреть столько, сколько получится, сколько времени даст ей Бог для этой земной любви.

Вопль подруги ударил её в грудь. Да! Ведь Женя ей не принадлежит! Почему это не остановило её раньше, пока он её не обнял, не дотронулся до её губ так, будто искал в ней спасение? Она бы смогла запереть все двери, все ставни. Ворота на засов. И сердце.

Венера визжала, стараясь до неё добраться, но Таня не её боялась. Она боялась, что разрушила чужие прикосновение, чужие взгляды, чуждое единство, а визг… Он пуст. Он ни о чём. Потому что в нём обида, отчаянье, ненависть. Всё мёртвое. Омертвляющее… Таня боялась не его, а себя: ведь это она его вызвала! Значит, в ней зло, о котором она прежде не подозревала из-за одиночества.

Воронцов увёл её в здание управления. Она тут же принялась расспрашивать его об аварии. Он рассказал кратко, но ёмко, и в нём открылась для неё новая сторона: мужчины, взявшего на себя ответственность, не пасующего, не оставляющего ни своих людей, ни своего поста. Что бы ни случилось.

Он одобрил её инициативу — поить и кормить людей. Спросил, что нужно для более эффективной организации. Но Татьяна отказалась от помощи: сама всё сделает, к чему кого-то от дела отрывать?

Она не посмела напоследок обнять и поцеловать его — хотя бы в щёку. Быстро отвернулась и убежала, не увидев, как потянулся к ней Воробцов, как поглядел…

Через сутки с половиной начали поднимать тела погибших шахтёров. В местной газете «Золотая унция» корреспонденты писали: «В результате обвала на золотоносной шахте «Восточная» глубиной до шестидесяти метров погибло по крайней мере тридцать горняков. Обвал произошел в понедельник. Обрушение произошло на самом дне, где от главного столба отходят девятнадцать ответвлений. Спасатели опасались повторного обрушения, поэтому завалы приходилось разбирать вручную.

Весь день за жизнь отрезанных огнем от выхода из шахты трех десятков горняков-золотодобытчиков боролись только их товарищи. Сначала к терпящим бедствие рабочим один за другим добровольно спустились все пятеро начальников шахты. Затем в подземелье отправился взвод местных горноспасателей из тринадцати человек. Но помочь шахтерам не смогли ни те, ни другие: надышавшихся дымом спасателей самих пришлось эвакуировать и в полном составе отправить в медсанчасть, а руководители рудника, кроме начальника участка Евгения Михайловича Воробцова, разделили участь подчиненных.

В среду новому отряду спасателей осталось только поднимать из забоя трупы. За один день они эвакуировали одиннадцать человек. Скорее всего, и остальные мертвы: продержаться в течение двух суток в заполненном угарным газом подземелье невозможно.

Первыми на поверхность подняли тела начальника рудника Михаила Семидетнова, его заместителя Мардона Бикмуратова. Оба руководителя отправились в шахту спасать подчиненных сразу после начала пожара, но спуститься смогли недалеко, только до самого верхнего уровня, на котором расположены главный погрузо-разгрузочный рудный двор, водоотливные установки и центральный склад взрывчатки. Оказавшись на верхнем уровне, начальники собрали работавших здесь пятерых мужчин-проходчиков и четырех женщин, выдававших взрывчатку и управлявших водоотливками, и группа пошла пешком по горизонту — в сторону рукава, имеющего выход на поверхность. Группа из одиннадцати человек отошла от горящей шахты всего на триста метров.

«Все тела располагались на полу горизонта как бы цепочкой, — говорит спасатель Аманкул Бадрутдинов. — Каждый из трупов был повернут головой в сторону основного ствола шахты, расстояние между ними было примерно одинаковое. Из этого мы сделали вывод, что Семидетнов в абсолютной темноте построил людей в шеренгу и попытался провести их к выходу, но в какой-то момент концентрация угарного газа стала критической, горняки один за другим стали падать прямо на марше и больше не встали».

Родственникам шахтеров, буквально ворвавшимся на заседание оперативного штаба, губернатор области Жохандир Бейсембаев так и не смог внятно объяснить, почему помощь опоздала на сутки. Зато отряды спасателей прибыли с полной боевой выкладкой: привезли регенеративные патроны для нейтрализации скопившейся в воздухе углекислоты, кислородные баллоны, даже переносной подъемник, на котором можно вытащить из обесточенной шахты человека.

Ко вчерашнему дню все бревенчатые укрепления главного ствола выгорели дотла вместе с идущими по нему электрокабелями. Все выработки до самых дальних уголков заполнились едким дымом и паром, образовавшимся при закипании воды, которую сверху льют пожарные (температура под землей поднялась до тридцати пяти градусов по Цельсию). Выжить в таких условиях невозможно.

Об остальных шахтерах пока ничего не известно, но надежды на их спасение почти нет. В верхней части каждой из десяти шахт-стволов, связывающих с поверхностью многокилометровую разветвленную подземную сеть дарасунских разработок, установлен мощный вентилятор-воздуходувка. Вентиляторы всех шахт, кроме горящей «Восточной», уже двое суток работают на полную мощность и в реверсивном режиме — обычно они вытягивают скапливающиеся в шахте газы на поверхность, а сейчас, наоборот, нагоняют в шахту свежий воздух с поверхности. С помощью вентиляторов спасатели надеются выгнать весь дым из подземелья через горящий ствол «Восточной» и одновременно подать кислород терпящим бедствие. Однако прочистить всю подземную систему выработок воздуходувки все равно не могут — не справляются. Зато создаваемая вентиляторами тяга все это время поддерживала огонь в «Восточной». Похороны горняков-золотодобытчиков состоятся в субботу в десять часов утра. Отпевание в церкви начнётся в девять тридцать»…

Шла работы местной и выездной комиссий, ликвидация последствий аварии. Начальству Объединённого рудника крепко досталось. Воробцова неожиданно повысили, назначив его руководителем «Восточной».

Когда через полтора месяца затихло всё, уже далеко после невесёлых для многих государственных новогодних каникул, Венера Абрагамова подняла голову. Пора отвоёвывать мужика, который по праву принадлежал ей. В ближайший свой выходной она позвонила бывшей подруге в конце её рабочего дня. Татьяна ответила не сразу и усталым голосом:

Здравствуй, Венер.

Я думала, ты мой номер стёрла, — съязвила женщина, не удержавшись.

Но Демёхина на её выпад шпагой ничего не ответила. Пришлось начать снова.

Ты сегодня занята вечерком?

Нет, — честно ответила Татьяна.

А завтра?

И завтра. По дому разве что. Скотину, птицу кормить, двор от снега чистить. Что ты хотела?

Встретиться.

— … Хорошо.

На нейтральной территории, — уточнила Венера.

Хорошо, — согласилась Татьяна.

Венера ждала страха в её голосе, но не дождалась. Ждала обречённости, но не дождалась. Одно спокойствие — и, вроде бы, не напускное. Она, что же, не считает себя предательницей?! Ну, Венера ей покажет!

Договорились, где встретиться, чтоб вокруг люди не ходили, и Венера в нетерпении оделась, выскочила на улицу. В груди её горела воинственность и удаль. Сердце колотилось. Его бой отдавался в горле, и она чувствовала себя храброй орлицей, отстаивающей своего драгоценного орла. Клокотала она вся, как лава! Хоть бы испепелила предательницу Венерина лава! Пепла бы не осталось от неё! Лишь сажа!

Вместо того, чтобы не спешить и заставить похитительницу чужих мужиков ждать и беспокоиться о расплате, Венера домчалась до сквера с бюстом Павла Бажова и оказалась там первая. Она стояла, сжимала кулаки: притоптывала сапогом, кусала губы. Глаза её бегали, изучая редких прохожих на дорожках. Ну, где она там?! Уже темно. Темно — это хорошо. Свет ей совсем не нужен.

Наконец, она! Соперница! Удавила бы гадину! Прямо сию мгновенно!

Венера? Здравствуй.

Мягкий голос ненавистен.

Чего ты мне здоровья желаешь? — прошипела Венера. — Заботливая какая.

Венер…

Почему в её голове покой, а не признание вины?!

Что — Венер? Ты у меня мужика отняла! Что ж ты творишь, Танька?! Стыд в тебе есть, а? Он у меня свет в окошке, дрова в печке, я с ним вся пылаю, вся горю! С тобой же поделилась, подруженька, счастьем своим женским, а ты за моей спиной отчебучила такое, что срам тебе должен быть, срам! Отстань от Женьки, поняла?! Я с ним первая была, он — моё всё, мой пожар, поняла?! Я с ним первая была, он — моё всё, мой пожар, поняла?! Чтоб не видела я тебя с ним никогда!

Венер… — мягко повторила Татьяна. — Послушай…

Чего мне тебя слушать, стерву такую?! — не в силах сдерживаться, кричала Венера. — Это ты меня слушай да поддакивай; голова, чай, не отвалится… Ты вообще чего к нему сунулась, сухостой ты старый? Тебе лет-то сколько? Ты ж его старше на тыщу лет! Морщины, пятна пигментные… зубы-то все на месте? Пугачёву из себя не строй, гадина ты такая! Знаешь, Танька, головы двух баранов не сварить в одном казане: рога мешают. Так что прыгай отсюда, оставь Женьку мне. Или оба наплачетесь. Обещаю.

Татьяне так и не удалось ответить: бывшая подруга резко отвернулась и пропала в вечерних сумерках, оставив после себя нечто удушающее и давящее.

Светлорусая женщина долго стояла в сквере, крепко сжимая ручки лёгкой сумочки. Она не могла сдвинуться с места и только глотала и глотала горькую слюну, которая почему-то переполняла её рот. Наконец, в ней что-то переключилось, и ноги пошли.

Она отбила у подруги мужика. Она отбила у подруги мужика?! Да с ней никогда такого не было! Деревянное тело плохо слушалось. Нут, она никого не отбивала. Она приняла то, что было дано ей среди смерти, боли, ужаса на шахте «Восточная». Он пришёл к ней сам. Первым. И не увидел, не вспомнил о другой. Сам не вспомнил.

Она смогла пошевелиться и медленно отправилась домой. Шла, сдвинув брови, изучая землю, едва видимую в свете тусклых, измождённых фонарей. Возможно, с любовью в её жизни придётся расстаться, едва встретив. Жить, как прежде… Что ж, она сможет. Не впервой. Тем более, она всё равно не одинока: когда веришь в Бога, ты в любящей семье, где всегда помогают, всё прощают…

Дик приветливо гавкнул, заскулил радостно.

Соскучился, Дикуш? — через ворота крикнула Таня. — Накормлю, милый…

Со стороны синего палисадника поднялась к ней высокая фигура и глухо отозвалась:

Я тоже соскучился. Таня…

Она вся ухнула в невесомость, взлетела в небо. Да, она не одинока! Она — с ним!

Дик рыкнул на Воробцова, неистово замотал хвостом и весело запрыгал при виде хозяйки.

Я тебе помогу всех накормить, — сказал мужчина. — С чего начинать?

Татьяна пожала плечами: хочет помочь? Да пожалуйста! Любой услуге в хозяйстве Демёхиной рады! Затем работничка пригласили почаёвничать. Картошка ещё была с соленьями и курицей, томлёной в печи.

Как на шахте? — осторожно спросила Татьяна.

Воробцов вздохнул:

Ну, как… Вверх плюнешь — усы, вверх — борода… Разбираемся… Удивлён, что меня под суд не отдали. Я бы отдал. И не уволили. А ждал. Думал: уволят — и сразу домой уеду. В Новорапеево. Как говорится, хорошо гулять повсюду, помирать — на родине…

Что, так плохо? — встревожилась Татьяна.

Воробцов хмыкнул.

Знаешь… Если б лысый знал средство для волос, он бы сначала намазал свою голову…

Точно, — согласилась Татьяна.

Её брови, поднятые домиком, показались Воробцову такими трогательными, что он не сдержался, нагнулся к белокожему лицу и поцеловал обе тёмно-русые стрелки. От неожиданности Таня вздрогнула и покраснела.

Жень.

Что?..

Он был к ней так близко! Он даже не представлял, насколько. Женщина зажмурилась и с твёрдостью, которой не чувствовала, сказал:

Уходи, Жень.

Уют и безопасность, которые он принёс с собой, неохотно растворились в недоумении.

Уходить? Э-э… Да. Конечно. Ты же устала.

Он сцепил руки в замок, внимательно посмотрел ей прямо в глаза. Меж бровей проступили продольные морщинки, при виде которых у неё с болью заколотилось сердце.

Потому что она была со мной? — напрямик спросил Воробцов.

Жень. Она не только была с тобой. Она и сейчас с тобой. И всегда будет. Потому что была. И ещё она и дальше хочет быть с тобой. А ещё… ведь я старше тебя на несколько лет. Старая я для такого молодца…

Тань, ты о чём? — не понял Воробцов. — Это я принять не могу. Ни под каким видом: несколько лет разницы! Мне это никаким образом не мешает. А вот Венера… Да. Бес попутал меня с нею. Сам не рад. К счастью, лихие дни недолго длятся. Я выплыл. Я исповедался. Понимаешь? И ты, если сможешь… прости меня.

Же-ня! Она любит тебя! — проговорила Таня.

Пауза. Затем он коротко рассмеялся.

Кто?! Венера?! Да ты что? Какая любовь? Страстишка и одиночество. И всё. Что называется — то, что приходит с «ах!» уходит с «ох!».

Ты уверен? — усомнилась Таня, вспомнив лицо бывшей подруги. — А вот она в другом убеждена.

Ну, не знаю… Я как будто из угарной избы на свежий морозный воздух вырвался… Будто я к пропасти шёл, понимаешь?.. А вернуться с половины пути, ведущего ко злу, разве не есть благо? Скажи мне.

Она промолчала, ковыряя пальцем скатерть. Он наклонился к ней, накрыл широкой тёплой ладонью её натруженную руку.

Ты не представляешь, Таня, — проговорил он, не глядя на неё, — ты не представляешь! Ведь от светлых дней человек светлеет, и от чёрных темнеет… И я темнел рядом с ней. А вот появилась ты — и мне светло. И сам я светел. Танюш…

Но — Венера, Жень! Она была, она всё равно была!

Да. Венера. Была. И что? Эта женщина, знаешь, для мужика что?

Что? И слушать не хочу.

Это как ел, ел — и не наелся. А как наешься, вылизывая тарелку?

Таня невесело усмехнулась.

Венера, значит, объедки на тарелке, а я — гречка с гуляшом?

Ну, это я образно. Ты же понимаешь… И чем плоха гречка с гуляшом?

Она вздохнула. Разве обидишься на него?

Понимаю… Жень! Правда: ну, я же стара для тебя. Не очень-то и красива… А Венера — кровь с молоком, спелая малина!

Воробцов представил себе черноглазую брюнетку с пышной грудью, покатыми плечами — купчиха, да и только! — и хмыкнул.

Малина тебе, нечего сказать!.. Ты вот, кстати, читала поэму о Лейле и Меджнуне?

Таня кивнула. Давно, в школе читала, так что сюжет и не вспомнит.

Так вот. На Лейлу надо смотреть глазами Меджнуна, — произнёс Воробцов и добился от белокожей женщины улыбки.

Очень красиво сказано, — прошептала она.

Лейла и Меджнун. Да. Кажется, Лейла была некрасива, и люди вокруг недоумевали: за что досталась дурнушке великая любовь красавца юноши? А вот досталась, и всё. Просто так. Ни за что.

Как тепло под его ладонью… Она поймала себя на мысли, что ей хочется всегда ощущать тепло его рук.

Бывают руки тёплые,

Холодные иль влажные,

Бывают беспокойные,

Тревожные и важные.


Сухие, бесшабашные,

Короткие и длинные,

Бывают сексапильные,

Мозолистые, смирные,


Бывают умудрённые

Иль дерзкие; холёные,

Солёные, влюблённые,

Умелые, спокойные.


Ещё бывают нервные,

Изящные и верные,

Нахальные, безбожные…

А у тебя — надёжные…


И вообще, — продолжал Воробцов, — ты разве не знаешь, что девушку в жёны выбирают сразу после её пробуждения, без косметики? А ты, когда мы в библиотеке встретились, как раз с чистым лицом… как лист без единой помарки. Ничего не закрашено. Всё открыто. Ты мне, какая есть, и глянулась. Иду потом с Юркой, а самому сладко. Вот, думаю, самая сладкая груша в лесу достаётся медведю. Был бы я таким медведем! Иду, в общем, завидую тому медведю, которому эта сладкая груша достанется.

Зависть — плохо, — растерянно пробормотала Таня.

Ничего. Так можно. А во время аварии поцеловал тебя и сперва как продрог, а потом как в жар бросило. Всё, думаю: «Купил патоку, а оказалось — мёд. Просто невероятно повезло!».

И белокожая женщина вспыхнула от прикосновения жгучих родных губ.

На работу утром оба летели парой белокрылых лебедей. Хлопья снега целовали их в щёки.


8.

Охота на мужика молодит. Однозначно. Время для Венеры стало непослушным: то оно тянулось минута за год, то сшибало мозги быстротой течения. Сил вдруг накопилось не меряно. Хотелось всё смести со своего пути, разрушить преграды, преодолеть горы и пропасти — лишь бы забрать Женьку Воробцова обратно к себе, в остывающую кровать. Тем более, вон как ему из-за аварии подфартило: повысили молодца! А он на шахте без году неделя. Везунчик… И его оставить в лапах этой хищницы, поварихи, бывшей подруги?! Удавится Венера, а не допустит такого хищения! Её Воробцов, её!

Она следила за ним, дожидаясь, когда он пойдёт один. Долго не везло: подвозили его на машине. А лицо у него! Всеми мускулами улыбается!.. Это всё тварь подколодная, змея лишайная Танька Демёхина! Кухарка облезлая! Ни вида, ни стати! Тощая, белый прямой волос, ногти без маникюра, губы и глаза бесцветные, кожа в морщинках! Ну, куда она лезет со своим обшарпанным фасадом?!

Неспроста Воробцов к ней присох. Без колдовства не обошлось. Ну, да у Венеры своя нечистая сила есть, прирученная одной из тёток. Не та, что самогон гнала на продажу, Налида, а вторая — тётка Фануза. И чего она раньше её не пожалилась? Давно бы присушила Женьку и не беспокоилась ни о чём. А сейчас она вся горит в огне чёрной зависти и ненависти, и не в силах этот огонь затушить. А зачем его тушить?.. Воробцов принадлежит ей! Она его обожает! Она его первая схватила!..

Её рейды, наконец, увенчались успехом: она подстерегла бывшего любовника и встала на его пути, когда он возвращался утром с ночной смены. Народу вокруг никого. Можно выяснять отношения до хрипоты, стоя на мосту, перекинутом через овраг. Проигнорировав усталый вид Воробцова и его недовольную физиономию, Венера бросилась в бой.

Жень, привет!

Привет.

Что не заходишь? Забыл меня, что ли?

Воробцов подумал и серьёзно подтвердил:

Забыл.

Сердце Венеры билось ураганно: вот-вот вырвется и снесёт пол-Тарараево!

Тебе плохо со мной было? — дрожащим голосом спросила женщина. — Не так тебя ублажала?

Евгений поморщился.

Ну, что ты всё об этом… о плоти.

Да уж! — зло усмехнулась Венера. — Где там ослу оценить вкус шафранного плова!

Осёл — это я? — улыбнулся Воробцов.

Конечно! А я — плов, который ты не мог оценить! Зрели в саду яблоки — было «здравствуйте», а кончились — так и до свиданья! Разве можно так с женщинами поступать? — пытала Венера. — Съел меня, и не подавился, а нашёл другой сад, и в мой — ни ногой!.. Я ж тебя люблю, Женька, страсть, как люблю! У меня по-другому всегда ж было: другие сгорали от меня. А теперь нутро моё сжигает меня саму… А, Жень?! Вернись ко мне!

Не могу, Венера. Совсем.

Она тебя околдовала, своровала у меня?

Усмешка.

Вор думает, что все воры, а честный, что все честные. Таня меня до себя до сих пор не подпускает. Раз ночевал у неё, и то на печи постелила.

Отлегло. Пожала плечами. Ураган стих до сильного ветра.

Она старая, некрасивая! — бросила Венера. — Она тебя и обнять-то не может, как следует: сухая, как солома! Холодная!

Воробцов помолчал, не глядя по сторонам.

Я твоим теплом не согрелся, я задохнулся твоим дымом, — проговорил он.

Что?! Дымом? Женька, да как ты можешь такое говорить?! — воскликнула сгоравшая в черноте страстей женщина. — Да мне все говорили, что я тёплая, что я сладкая!

Он снова пожал плечами.

Сколько ни говори — шоколад, шоколад, во рту слаще не станет. И я вот пытался тебя полюбить… твой шоколад, если хочешь… говорил себе об этом, настаивал.. А не смог. И всё тут. А поговорил с Татьяной и…

Что — и? Ну, что?

Она, знаешь… Ну, вот, если поймёшь: чем дальше она от глаз, тем ближе к сердцу.

Но вы абсолютно разные, Женька! — протестовала Венера.

Ну, знаешь, разные… Если привязать коней рядом, они, если и не станут похожей масти, то норова — обязательно. Так и мы с ней. Всё притрётся, если любишь.

У неё даже образования нет, — грызлась Венера. — О чём вы можете говорить вместе?!

А что обрадование?

Воробцов взметнул брови.

Образование без воспитания — как луна: светит, но не греет. Сколько женщин и мужчин вузы окончили! А полюбить они смогли? Тепло подарить? Такому в институте не учат.

Тебя ж научили! — буркнула Венера.

Воробцов внезапно рассмеялся.

Ну, Венера, ты даёшь! Пришла поправить бровь, а выбила глаз! Ну, как с тобой разговаривать, а? Прости: не могу больше тебя видеть.

Она вцепилась в него, обхватила руками, зацеловала.

Не бросай меня, не бросай! Я тебе всё, что хочешь, дам! На руках носить буду!

Оторопелый Воробцов пытался отодрать её от себя, но у него никак не получалось. Наконец, он закричал:

Венера! Хватит! Да чем давать и быть плохой, не давай и будь плохой! Честнее будет!

Да чем я тебе плоха?! — взвилась Венера. — Что ты такое говоришь?! Зачем же ты со мной спал? Ходил ведь! Спал!

Воробцов замер. Помолчал.

Да, — проговорил неохотно. — Ходил. Спал. Виновен. Забыл, что измышлений соблазн разбивает голову. А теперь всё, Венер, не могу. Не горело во мне ничего. Потому и не перегорало. А ты вся кипишь, всё вокруг сжигаешь. Не по мне это… Пусти.

Пустила. Разомкнула руки. Вгляделась. Сперва жалобно вгляделась, как побитая собака. Потом с ненавистью. Под занавес — оценивающе. Как потенциального врага.

Да-а… Ненадёжный ты мужик, Воробцов… На твою верёвку нельзя складывать хворост, честно тебе говорю. Как на духу.

Он обогнул её и зашагал по мосту прочь. Очень хотелось броситься за ним, но с берега к оврагу спускались рабочие. Не хватало ей свидетелей её позора!

Поплачешь ещё, Воробцов! — процедила Венера. — Думаешь, с Танькой счастье найдёшь? Не дам. Никогда не дам. Всё сделаю, чтоб ты на коленях ко приполз. Искалечу всю душу твою, вот увидишь! У меня тётка — ведьма. Она за меня горло перегрызёт. Она тебе устроит! И Таньке твоей поганой. Ей-то — в первую очередь!

И она, не теряя времени, побежала к тётке Фанузе. Хоть бы она дома сидела, племянницу ждала! Улица Баламатова спряталась на охране, возле шахтового карьера, который лет тридцать шесть тому назад заполнился водой. Смельчаки, пьяницы, влюблённые и подростки по жаре купались в спокойной холодной воде. Сейчас карьер во льду. По снегу, который ровным полем лёг на лёд, протоптаны тропинки с одного берега на другой. Несколько минут по этой тропинке — и Венера возле пригнувшейся с камней к воде старой унылой берёзы. От неё до Баламатова, дома пятого, всего ничего. Аккуратный бежевый домик в три окна виден племяннице издалека. Дым столбом. Значит, дома тётка!

Крупный зверь поднялся на лапы, звякнув тяжёлой цепью. Узнал, лёг на землю. Глазами гостью проводил и сомкнул веки.

Мне нужна твоя помощь, — без приветствий и предисловий сказала Венера.

Полная низенькая женщина с мелкими чертами лица, но довольно крупным носом, усмехнулась уголком рта.

И тебе здравствуй, красавица, и до свиданья.

Почему — до свидания? — хмуро спросила Венера.

Потому что мухомор, — по-детски огрызнулась тётка.

Здравствуй, — задумчиво кивнула Венера.

Хозяйка опять усмехнулась уголком рта.

Чего тебе, прелестница? Приворожить, попортить, нагадать?

Первые два, тёть Фануза, — жёстко сказала Венера. — Мне — мужика приворожить, ему — отворот от другой бабы, а ей, гадюке, — порчу. Такую, чтоб до смерти довела, но не убила. Мучилась бы, но жила, зубёшки ломая при виде нашего счастья.

Тётка хмыкнула:

Вон оно как… Ну, давай сделаем. Чёрт — он всем помогает, без разбору, и тебе, прелестница, поможет.

Чего ты меня всегда прелестницей зовёшь? — недовольно буркнула Венера.

А прельщаешь много.

Снова ухмылка. Венера отмахнулась: подумаешь! А иначе жить неинтересно. Скучно. Жизнь — это когда в тебе огонь! Когда чаще полыхаешь — и живёшь дольше. Врачи доказали.

После проведения всех обрядов успокоенная Венера попила «чернокнижного чаю» с травками, которые собирала тётка прошла лето. На прощанье колдунья спросила племянницу:

Не созрела ещё моё мастерство перенять, пока я ноги не протянула? И деньги поплыли бы, и власть.

Над чем — власть?

Над чужими судьбами, прелестница моя, над чем ещё?

Женщина вцепилась в молодую руку. Венеру обдало жаром, а потом холодом. Она еле вытерпела тёткино прикосновение. Промямлила, что подумает, время есть (ты же не собралась, в самом деле, помирать?), и заторопилась домой. Ей хотелось поскорее ощутить результаты колдовства. Вдруг, пока она идёт-плетётся, Воробцов у её двери толчётся? Прибежала — но нет. Пусто перед дверью. Венера разочарованно пыхнула белым воздухом из ходившей ходуном груди. Не прилетел, сокол, не дошла до него, видать, ворожба. Но тётка Фануза говорит, что чёрт сильный, он поможет, приведёт заблудившего любовничка к новому очагу.

Утром пришлось идти в «Золотинку» не солоно хлебавши. Весь день — холодный, ясный — взгляд Венеры был прикован к двери. Когда её откроет побеждённый Воробцов? Прямо сейчас? Прямо сейчас-сейчас? Или через минутку… две… через полчасика — точно!

Проклятая белая дверь, как нарочно, пропускала не тех посетителей. Так и разбила её на стеклянные брызги и пластиковые осколки! Где чёртова помощь?! Был бы у тётки Фанузы телефон, Венера бы наорала на ведьму-шарлатанку. А так приходилось терпеть до конца смены. И то не факт, что тётка её в дом пустит, испугавшись гнева племянницы.

Расползся по Тарараево зимний вечер, высыпали звёзды, приклеился к черноте неба круглая скобка месяца, а подлая дверь так и не пропустила к ней Воробцова. Бредя в половине десятого к тётке за объяснениями, она вдруг заметила в блёклом свете уличных фонарей парочку, которая прогуливалась по дорожке маленького сквера, держась за руки. Знакомые силуэты… ОНИ!

Венера как споткнулась. Встала сухим столбом и ни шагу дальше. Идут! Держась за руки, будто им шестнадцать лет! Как они смеют тут гулять, воры и предатели?! И где же чёрт, который должен их порвать на мелкие кусочки, а то, что осталось, отдать Венере, чтобы она эти кусочки сожгла?!

Пара скрылась в темноте Золотусской улицы. А Венера, обретя потерянные силы, ринулась по льду карьера к дому тётки.

Чёрный пёс бдительно гавкнул на неё и затих. В открытой настежь избе тихо и темно.

Фануза! Ты чё? Избу выстудишь! Не играй со мной в прятки! Где твоё колдовство хвалёное, шарлатанка?! Ты бы лучше чужих обманывала, а родных берегла!.. Ну, ты где тут?

Прятаться в паре маленьких комнат негде. Так что Венера быстро наткнулась на обездвиженную тётку. Та лежала на краю кровати, свернувшись в клубок, посеревшая, постаревшая вмиг. Венера сдвинула брови.

Ты чего, Фануза?! Заболела? Что с тобой? Эй, тёть! Спишь ты, что ли?!

Она затрясла женщину, испугавшись её молчания. Наконец, та промывала что-то нечленораздельное, будто немая.

А?

Венера наклонилась к ней ближе, облегчённо выдохнула: живая! А та еле приподняла отяжелевшие веки. Венера услышала:

Вот… загибаюсь… думаешь, помощь нечистого даром даётся? Иль здоровья прибавляет?

Тётка закашлялась страшно и ещё больше скрючилась.

Да чего с тобой случилось?! — рявкнула ничего не понимающая Венера.

Ох, прелестница моя, крутит меня, режет… — простонала ведьма.

Кто тебя тут крутит и режет? Тут нет никого!

Как же нет? Вон они — по углам шныряют, надо мной зависают! Как ты их не видишь?!

И что — мучают тебя?

Сильно мучают, ох, сильно! Спасу нет, как тяжко…

Да кто тебя мучает-то?

Бесы, бесы мучают! Чёрт припёрся с утюгом, жжёт меня калёным железом, копья вонзает… Ой-йй…

Так ты же с бесами дружбу водишь! Почему они тебя мучают, а не Бог, например? — удивилась Венера, скептически оглядывая стонущую родственницу.

Тётка Фануза вдруг взвилась с кровати и вцепилась в руки племянницы. Та взвизгнула от страха.

А чего ж ты, поганка, меня на православных натравила, а?! В церковь они ходят, Богу своему молятся, зла никому не желают, любят друг друга, а вместе не спят! Да причастились оба вчера утром! Таких ничем не взять! Приближаешься к ним — они огнём попаляют, до сердцевины косточек сжигают! И всё зло, что я с чёртом посылаю, он ко мне обратно несёт и мстит, мстит! Прямо кишки рвёт! Пошла вон отсюда, бешметка! Вражина! Пока не очухаюсь, пока не позову, ко мне не ходи! Поняла?!

Да поняла, поняла, не ори!

Венера поморщилась от зловония, исходящего от тётки, и от жжения на запястьях, за которые она схватилась. Когда ведьма отбросила её руки, Венера ахнула при виде багровых отпечатков пальцев на её коже. Дотронулась — больно. Ожог, что ли?! Что за дела такие? Она сплюнула на пол.

Тьфу ты! И впрямь, бесовщина! Ты чем руки мне сожгла, Фануза?!

Выругалась и прочь, прочь отсюда, чтоб чего похуже не случилось. Бежала домой — думала о тётке. Прибежала — и другое в голове завертелось. Ожоги помазала, села ужинать. А сама в думах. Колдовство не помогло. Как же отомстить одной, а другого к себе вернуть — и чтоб навсегда, чтоб до самой смерти вместе, и ни взгляда, ни помысла о какой другой?

Ей снова плохо спалось ночью. Судьба тётки-колдуньи её не особо волновала. А вот планы… Они роились не то, что в голове, а, казалось, по всему телу.

Далеко после полуночи, ближе к утру, Венера встала с жаркой постели, оделась, взяла две пустые канистры, зажигалку и отправилась в сложный путь. Сперва она добралась до круглосуточной автозаправки. Сонный диспетчер налил ей в одну канистру пять литров бензина, в другую — три. Взял деньги. Дал сдачи. Зевнул.

И чё те не спится ночью, красавица? — пробормотал он, моргнул и отвернулся.

Венера пробормотала:

А сейчас многим не до сна будет.

Диспетчер поёжился спиной и промолчал. А женщина уходила со своим бензином. Должно быть тяжело, но ей легко. И несёт её груз, не давая разжать пальцы и отпустить ручки канистр, могучая тёмная сила. Может, тётка Фануза передала ей какой-нибудь один извив своего мрака?

Много квартирный дом, где жил Воробцов, построили четверть века назад для тарараевских шахтёров. Деревянная двухэтажка — то, что доступно огню!

«Я тебе говорила, что я огонь? — жарко шептала Венера, с ненавистью глядя на окна Воробцовской квартиры. — Вот и попробуй его на яркость и температуру! Тогда поймёшь, как я от страсти горела! Мой пожар теперь твоим пожаром погасится!».

Кажется, безлюдно. То, что надо! Сперва мстительница опустошила одну канистру, поливая бензином стены, потом другу. Постояла, уставясь на окна бывшего любовника. Темны окна. И в душе Венеры темно. Ну, ладно. Сейчас осветится всё. Сейчас будет светло. Сейчас она разбудит огонь, и начнётся пожар, в котором всё. В котором всё сгорит и всё родится.

Она чиркнула зажигалкой, поднесла к мокрой доске. Мелкие язычки пламени радостно побежали вокруг дома. Весёлые пляски. Безудержная вакханалия огня. Неужели бещенство слепящей энергии породила она, Венера Абрагамова?!

Пламя достало до окон на первом этаже, обогнуло их и полезло наверх. Раздались первые крики просыпающихся людей. Поджигательница отступила в темноту. Нет, это не она сделала. Это извив мрака. Тётка наделила. Насильно. Тайно. А Венера не при чём.

Она поспешно отступила от места казни бывшего возлюбленного. Зимняя ночь спрячет её. Хотелось уносить ноги. Хотелось досмотреть до конца. Убедиться, что изменник пострадал!

Из единственного подъезда посыпались полуголые люди. Никто не плакал, даже дети: слишком ужасна внезапная потеря прежней устоявшейся жизни.

Нет! Не может быть!

Из подъезда вывалился кашляющий Воробцов. Он кого-то нёс на руках. Проклятую соперницу?! Явились пожарные и медики. Выкатили носилки. Вскоре жгуче хотелось убедиться, что санитары закатывают вглубь реанимобили Таньку Демёхину. «Хоть бы ей всё лицо ожгло! — мстительно пожелала она. — И руки! И грудь! Чтоб смотреть страшно! Чтоб дотронуться противно! Пускай всю жизнь мучается, до могилы! Чтоб её там в земле черви не ели от омерзения!».

Эй! Женщина! — окликнули Абрагамову. — Вы кто — пострадавшая или зевака?

А что? — Венера зыркнула раздражённо на тёмную фигуру любопытного.

Если пострадавшая, вам туда.

Он махнул рукой к полыхающему зданию.

А зеваки пускай у себя дома зевают, потому что проку от них нету: спасать уже некого и нечего, — строго разъяснил он, и Венера молча развернувшись, быстро покинула пожарище.

Она жалела, что не досмотрела до конца прекраснейшее зрелище. Не до конца насладилась. Не до конца удостоверилась и потому не до конца удовлетворилась. Гнусный любопытный! Согнал её. Гореть тебе в том же пламени! Но и светиться ей нельзя. Теперь надо просто выждать.


9.

Вот. К тебе прибежал. Некуда больше. Только на шахте если.

Что случилось?! Ты в дыму! Спалил что?!

Спалили. Дом наш спалили.

Батюшки… Раздевайся я тебя в баню сведу: топила сегодня. Одежду давай тоже: замочу и простирну.

Что-то Дик на меня вообще не гавкнул.

Признал, видно… Голоден?

Зверски.

После бани.

Чистый накормленный Воробцов сидел на диване в гостиной и, не в силах уснуть, рассказывал Тане о трагедии. Двухэтажка сгорела дотла. И в ней сгорело всё, кроме людей. Слава Богу! Сейчас кто-то в больнице, кто-то приютился у родных, соседей, знакомых. Одна женщина угорела, но её спасли.

Кто?

Ольга Валерьевна.

Это Березнягова, что ли?

Фамилии не знаю. У её мужа небольшие ожоги.

Бориса Фёдоровича тоже знаю. Аккуратные люди. Труд любят… Господи, даруй им исцеления!.. Отчего пожар-то был?

Неизвестно пока ничего. Будут разбираться. И я буду разбираться.

С чем?

Как людям теперь помочь. С документами, деньгами, жильём, вещами. Новая жизнь у всех, Таня. Чистый лист. Через горнило прошли. Живы остались. По другому теперь всё осмысливается. Ещё не могу от старого отойти и к новому не могу пока прилепиться…

Тебе некуда идти?

Некуда.

Ну… оставайся тогда, Женя.

Да. Спасибо. Ты пойдёшь за меня замуж?

— … Пойду.

Завтра.

Ладно. Завтра.

Иди ко мне… Нет, я сам к тебе приду. Ты мой мёд. Обожаю мёд.

А я молоко люблю.

Мёд с молоком — совсем райская жизнь…


10.

Венера сходила на пожарище в свой очередной выходной. Белоснежные ясные дни, будьте прокляты! Припорошило бы белой простынёй, не настолько бы казалось всё мёртвым. Опустошённым. Загаженным. Будто из окрестностей медеплавильного завода, что в Карабаше, вырвали кусок ржавой пустыни из твёрдой глины, с пеньками погибших деревьев, и бросили в Тарараево, на улицу Перченко. Правда, здесь, на пожарище, земля чёрная, в отличие от Карабаша… Поезжайте в Карабаш! Там иная планета.

Черноокая фигуристая женщина содрогнулась и, с беспокойством оглядевшись, улизнула в свою крепость. Никто её не видел, никто её не узнал. Она в безопасности. Судьба обездоленных людей для неё ничего не значила. Главное, она отомстила! Танька в шрамах по всему телу. Кому она теперь будет нужна?! Не шикарному ведь мужчине Воробцову! Она, Венера, его вторая половинка, а не Танька Демёхина! И никакая она не поджигательница: ведь её никто не видел, никто не узнал.

Назавтра в «Золотинку» нагрянули менты: мол, пару вопросиков — пару ответиков, пожалуйста. Венера мгновенно струсила и стала липкой. Ей даже чудилось, что она пахнет страхом и виной, когда предстала перед следователем Дмитрием Антоновичем Зобниным.

Гражданку Абрагамову без подготовки и пауз, в самый лоб спросили: зачем она в три часа семнадцать минут утра покупала на круглосуточной заправке восемь литром бензина? Её опознал диспетчер Захар Елютин. Он был хоть и сонный, однако в здравом уме и твёрдом памяти: частенько захаживал за продуктами в «Золотинку» и знал фигуристую продавщицу.

«Будь он проклят!» — чертыхнулась про себя Венера и пролепетала вслух:

Да мне по хозяйству… Не спалось что-то, вот я и решила сходить… Это что, преступление?

Дмитрий Антонович смерил подозреваемую пугающе цепким взглядом.

Куда вы унесли канистры?

Домой.

Проверим. Надеюсь, они будут полными.

Канистры валялись в кустах неподалёку от пепелища на улице Перченко. Венера их отбросила в дикой ярости своего торжества и напрочь о них забыла. Зобнин почитал какую-то исписанную бумажку, хмыкнул:

Оперативно сработали, мóлодцы…

Усмехнулся Венере.

Две пустые канистры — одну на пять литров, другую — на три, с остатками бензина и хорошо сохранившимися отпечатками пальчиков в ходе оперативных действий обнаружены на следующий день после совершения преступления в одиннадцать часов тринадцать минут дня. Опросим ваших соседей, знакомы ли им канистры, возьмём ваши отпечатки, и сразу всё станет на свои места.

На какие на места? — похолодела Венера.

Зобнин подпёр ладонью щёку и прищурился на смазливую бабёнку, пышущую здоровьем, страхом и виной.

Н-ну-у… — протянул он задумчиво. — Положим… на правдивые места. В общем-то, можете пойти на сделку.

Сделка? Какая сделка?

Ноздри раздулись. Грудь замерла… и задышала неровно.

«Ожила», — с удовлетворением отметил Дмитрий Антонович и разъяснил популярно, что чистосердечное раскаянье смягчает наказание. Признание само вырвалось из Венериной груди. Зобнин взял с неё подписку о невыезде и отпустил домой, похвалив поджигательницу за сотрудничество. Возвращаясь домой, Венера уже надеялась, что самое страшное позади. Зря.

Во-первых, на площади возле местного Дворца культуры она узрела живёхонькую и здоровёхонькую, ничем непопалимую злыдню Таньку Демёхину. Изменник и предатель Воробцов держал её за руку. Ни пламя не берёт их, ни мороз!

Хотела Венера их догнать, наорать, любовника отобрать, разлучницу поколотить, да окликнули её. Пришлось остановиться, обернуться, а это тётка родная — Налида, которая знатно самогон гонит.

Ты чего сама не звонишь, и на звони не отвечаешь? — упрекнула Налида племянницу.

Не до того мне, — буркнула Венера. — Забот от бедра до колена.

Чего так? — поинтересовалась тётка.

Венера с ненавистью проводила удалявшуюся вверх по Золотусской пару.

Ничего, — отбрила она.

Из-за аварии переживаешь? — предположила Налида и тут же усомнилась: — Да не, у тебя ж сердце своё собственное.

Естественно, собственное, — пожала плечами Венера. — Чего мне чужое-то?

Ну, да. Не утруждает себя о других-то пожалеть, — вздохнула тётка.

Ладно, пора мне, — заторопилась Венера: не ценила она трудные разговоры, бегала от них.

Да погоди ты! Думаешь, я тебя по пустому болтать позвала? — остановила её Налида.

Да кто тебя знает, тёть! Может, и по пустому. А мне и впрямь не до разговоров сейчас, — проворчала Абрагамова, пытаясь обойти настырную родственницу.

Та схватила её за рукав.

Погоди, говорю! Фануза плоха! При смерти, может! В больницу её надо, а она ни в какую, вот вздорная идиотка!

А чего с ней? — нахмурилась Венера.

Да вот, думаю, один у неё правильный диагноз: ведьмовство её. Начудила как-нибудь, вот зло её к ней обратно и вернулось. Если человек в защите Божией пребывает, от него колдовство отскакивает и бумерангом ведьму задевает. Вот она и корчится с непривычки.

Почему с непривычки?

Так давно таких защищённых не встречала, — объяснила Налида. Нынче, сама ж видишь, магия в небывалом почёте. Спятили люди, вот точно тебе говорю.

А ты, никак, православной заделалась? — усмехнулась Венера.

Я тебе про Фанузу, а ты мне про кумову малину! — отмахнулась Налида. — Пошли тащить дуру в больницу!

Пришлось переться через ледяное поле карьера на Баламатова. Тётка крючилась на полу и выла. Царапала крашеный пол ногтями. Закатывала глаза. Венера схватила её за оголённое запястье — чуть не обожглась: тётка обдавала жаром.

А я что говорила! — фыркнула Налида в ответ на испуганный взгляд племянницы. — Одевай её скорей!

Еле одели трясущуюся больную. Венера вызвала по сотовому «скорую», но та, узнав адрес и состояние пациентки, сообщила, что прямо до места не доедет из-за сугробов; ведите, мол, её на перекрёсток, оттуда заберём. Повели. Упирается Фанзула, орёт, ногами топает. Выволокли на улицу, к перекрёстку дотолкали, а там уже зевак человек пять-шесть собралось. Обмякла вдруг Фанзула. В снег осела. Санитары к ней склонились, чтоб её в машину поднять. А она вскочила захохотала, пальцем на Венеру указывая:

Что вы меня в белые стены пихаете?! Не меня пихать надо, а вот эту, племянницу мою родную! Это она, чудо-юдо прелестница-чаровница, домишко подожгла, людей на улицу вышибла! Из-за хахаля своего бензином облила, пламя с зажигалки сбросила! Это её в белые стены пихайте, её, прелестницу-красавицу! И чтоб решётки, решётки повсюду, а я и так сгину, в прорубь свалюсь да утопну!

Налида отступила от племянницы, смерив её с ног до головы: о пожаре в Тарараево все были наслышаны и костерили поджигателя на все корки. И вот — на тебе: стоит перед ними и глазами чёрными моргает! Как ни в чём ни бывало!

Венера вздёрнула нос, круто развернулась и независимо зашагала по нечищенной улице прочь. Если бы не сугробы, она бы и бёдрами вызывающе повертела!

Ах, ты, стерва! — услышала она за спиной. — Домину погубила, людей нищетой оставила, без рубля, без документа, а идёт! И стыда — как на лугу зимой цветочков!

Венера свернула в ближайший узкий переулок, чтобы выкрики не достали до неё, подобно снежным комкам. Она не виновата. Она уже заключила сделку со следствием. Ей грозила статья 167 Уголовного кодекса России: «Умышленное уничтожение или повреждение имущества». Если поджог, то наказание — до пяти лет лишения свободы. Но она улизнёт как-нибудь. Улизнёт! А они все сами виноваты! Затем сошлись? Предатели! А предателям мстят!

Вечерняя слепота скрывала её от узнавания. До своего дома на улице Салтымуратова Венера добралась быстрее, чем обычно, и заперлась изнутри. Хорошо, что у неё завтра выходной. Еда есть, и можно вообще не выходить на улицу. А по нужде — в ведро помойное в сенцах поставить, ближе к ночи в дворовый сортир вылить…

Ничего! Уляжется всё. Следователь обещал. Он ещё попирует на свадьбе у Венеры и Женьки Воробцова!


11.

У Ольги Валерьевны и Бориса Фёдоровича Березняговых есть сарайка за сгоревшим домом. Почистили там, хлам выкинули, натащили скарб, подаренный знакомыми (дети у них в Моске живут, сами квартирки снимают на окраинах). Разместили, как получилось, старую кушетку, раскладушку, печку-буржуйку — как только сохранилась до двадцать первого века?.. Устроились, в общем, как-то. А душа каждый Божий день голосила от горя: сколько потерь! Семейные реликвии, вещи, книги, посуда, но говоря о деньгах и документах… что перечислять? Дотла. Без возможности восстановления. Спасибо начальнику «Восточной», тоже погорельцу: помогает. Да только и он несчастным новые квартиры подарить не может.

А зима.

У Ришата Валеевича и Марзии Радиевны Аглюллиных сарайка тоже есть, да гнилая, в щелях, в дырах: при бабке Марзии ещё строили, когда та девчонкой бегала. Зато был у них почти новый гараж — лет четырнадцать назад ставили. Ещё ничего он. Машину выгнали. Натащили скарб, что родственники да знакомые надавали, утеплили, чем могли, да забедовали: выпивать пристрастились. Холодно же. А родственники их к себе не звали: как позовёшь, когда сами муравьями в муравейниках ютятся, и в пристрое куча добра. Куда его денешь-то — во дворе сложишь? Растащат…

Михаил Жило в своём курятнике запоживал. Соседке его Алле Дадуровой знакомые угол сдали. Кого ещё в холодную веранду пустили. Кого дети в город забрали. Кому-то пришлось на месте работы ночевать. Воробцов бился, чтобы людям жильё дать, но местная власть руками разводила: денег нет. Вот дала бы область, вот тогда бы… А лучше ещё — федеральная власть напрямую скинула. Воробцов и до федеральной власти обещал добраться. Сам он жил у ненаглядной своей голубки, белокожей женщины, аромат которой ему хотелось вдыхать, как воздух.

О том, что поджигатель их дома не проводка, не короткое замыкание, не шаровая молния, а конкретный человек, жильцы узнали от диспетчера круглосуточной заправки Захара Елютина: автомеханик Михаил Жило был ему старым знакомцем.

Её знали: многие заглядывали в магазин «Золотинка» за покупками. И где жила, быстро вычислили. Сговорились и как-то вечером, дождавшись, когда стемнеет, собрались возле дома преступницы. Февраль не мучил пронизывающим ветром, метелью, морозом. Группа лишённых крова стояла с самодельными факелами и молча смотрела на дом Абрагамовой.

Венера уже давно заметила их и трусливо погасила свет в обеих комнатах. Встала у окна и с беспокойством поглядывала на неподвижную толпу. Есть ли среди них Воробцов?..

Нелепость какая-то. Чего они к ней припёрлись? Не поджечь же…

И тут вспыхнул один факел. За ним второй. Последовательное возгорание огня… От ужаса у Венеры ослабели ноги, затряслись руки, словно у девяностолетней старухи. Они что, в самом деле собираются поджечь её дом?! Не имеют права! Это уголовно наказуемо! Полиция, родненькая, спаси: огнём мучают!

Через стекло окна преступница услышала крик своих жертв:

Венера, выходи! Поговорим! Не то сами заявимся!

Выходи, чтоб живьём не сгореть!

Око за око, зуб за зуб! Ты наш дом спалила, а мы — твой спалим!

Справедливо!

Я — за!

И мы тоже! Пусть узнает, что это такое!

Венера истекала потом страха. Чего они к ней прицепились? Она не виновата! Это Воробцов виноват! Нечего было предавать настоящую любовь!

Хоть бы они ушли. Может, они уйдут? Может быть, скоро? Это невероятно, что ей хотят зла! Она не заслужила, она сражалась за свою честь, за свою любовь! Она мстила, как истинная женщина. И следователь уверил, что чистосердечное признание смягчает наказание. Смягчает!

Люди за забором Абрагамовой не уходили. Факелы зловеще горели. Чтоб им!.. Кто-то отделился от толпы и отправился к запертым дверям. С факелом! Венера заметалась. На стук не отозвалась. На призыв открыть — не открыла. Тогда ей пригрозили:

Не откроешь — мы окна и двери подожжём, и тебя не выпустим. Живьём сгоришь! Неповадно тебе будет спичками баловаться!

Дрожащими пальцами Венера отомкнула замок. Вошла Алла Валентиновна Дадурова, бухгалтер в РСУ, лет пятидесяти. Всегда она одевалась аккуратно, чисто, со вкусом. Сгорела её одежда. Пришлось надеть, что добрые люди дали.

Куда у тебя голова делась, когда ты нас крыши над головой лишала? — не здороваясь, спросила Алла Валентиновна. — Знаешь, где мы сейчас все ютимся? Знаешь? Не то, что ты — в доме с двумя комнатами, с кухней, сенцами, верандой, а во дворе сарайки! А на дворе-то — не знаешь разве? Зима!

Она рассказала. Венера скорбно опустила голову и пролепетала:

Простите меня, простите! Не знаю, что на меня нашло! Совсем с ума сошла! Простите, пожалуйста, я очень перед вами виновата! Как так получилось? Помрачило меня!

И что теперь? — допытывалась Алла Валентиновна. — Как исправлять будешь?

Я всё отдам, — заторопилась Венера. — Деньги на жильё скоплю и отдам! Каждому.

Нет, ты, правда, умом тронулась!

Дадурова в изумлении покачала головой.

Ты откуда деньги возьмёшь? — Миллионерша ты подпольная, что ли?

Венера упрямо повторила:

Я найду. Заработаю. И всё выплачу. Я очень виновата перед всеми вами. Не знаю, как получилось. Затмило — и всё. Простите.

Она увидела слёзы в глазах Аллы Дадуровой.

Ты не представляешь, чего ты нас лишила. Не представляешь. У Березняговых были фронтовые письма их отцов, фотографии рода, открытки начала двадцатого века, платья прабабушки, картины, мебель, которую сделал прапрадедушка! У Миши Жило сгорел компьютер, а у него там столько материалов! Он ведь книги пишет, а теперь всё: гол, как сокол! Сможет он заново тексты восстановить? Или ты ему поможешь? А семья Аглюллиных… А Глазачёвы? Авдохины? Впрочем… ты их никого не знаешь. Тебе просто. Кого не знаешь, того не жалко.

Она перечисляла, кто чего лишился в Абрагамовском пожаре, и перед Венерой, наконец, предстала полная картина того, что она натворила. Похоже, она падает в пропасть. Даже не похоже, а падает. Она чуть было не повалилась Дадуровой в ноги, но не успела: та повернулась и ушла прочь, оставив после себя что-то страшное, тяжёлое, о котором не хотелось думать.

В голове крутились слова Зобнина: «Вас будут судить по статье сто шестьдесят семь «Умышленные уничтожение или повреждение имущества. Если деяния повлекли причинение значительного ущерба, то вам грозит штраф от пятидесяти до ста тысяч МРОТ, или исправительные работы до одного года, или обязательные работы до ста восьмидесяти часов, либо арест до трёх месяцев. В случае поджога — лишение свободы сроком до пяти лет (её случай!). Многое зависит от сотрудничества со следствием, от чистосердечного признания, раскаяния, желания возместить убытки потерпевшим, от отягчающих обстоятельств… от величины ущерба…».

Всё страшнее и страшнее. Что же теперь делать? Что же делать теперь?! Как ей отвертеться?

Надо к тётке Фанузе наведаться. Вдруг ей полегчало. Вдруг она у своих чертей помощи попросит для племянницы: чтоб от казённого дома и людской мести избавили… Раз уж подлюки Воробцов с Танькой недоступны…

Она, действительно, сходила через день в больничку. Узнала, что тётка в реанимации, в коме, и пора готовиться к проводам на тот свет. Тётя Налида позвонила Венере тем же вечером и строго-настрого запретила ей появляться у Фанузы, пока она не умрёт. Венере интересно стало, почему.

Свой договор с бесами на тебя переписать, чего не понятного? — буркнула Налида. — Ты, похоже, вообще про родную тётку ничё не знашь. Каб не я, попала б ты, дорогуша, в долговую яму, ввек не выкарабкалась бы.

Я и попала, — пробормотала Венера и отключила телефон.

Через полторы недели Абрагамовы хоронили Фанузу. Страшная на вид была мёртвая ведьма. Венера старалась на неё не смотреть. Гроб закопали — вздохнула. И облегчение было в этом вздохе, и сожаление: где ей теперь быстро ведьму найти?


12

Следствие по делу о поджоге закончилось довольно быстро. Суд назначили после майских праздников. За примерное поведение и сотрудничество со следствием Венеру в СИЗО не посадили, и она пыталась наслаждаться весной. У неё не получалось. Она до сих пор сходила с ума по Воробцову. Вернуть его! Вернуть! Несмотря ни на что! Несмотря на предстоящий суд, грозящий ей лишением свободы! Воробцов, однако, был неуловим. Конечно: начальник шахты теперь… Но Венера настойчивая — страсть! Чтоб она — и не добилась своего? Плевала она на косые взгляды, на осуждение и холодное одиночество. Пусть хозяин «Золотинки» едва терпит её присутствие и, похоже, подумывает уволить её ещё до суда. Венера не сдастся!

«Воробцов — мой! Воробцов — мой! Всё равно — мой! А не Танькин!».

Наконец, в майские праздники она узнала, что у Воробцов выходной, а Танька, у которой, у гадины, он жил, уехала погостить на пару дней к детям в другой город.

Учуяв чужака, Дик зарычал и ответственно залаял, рвясь с цепи.

Тихо ты, псина! — сердито рявкнула Венера и поспешила к высокому чистому крыльцу.

Обиженный Дик залился ещё яростнее. Венера громко хлопнула дверью. Не вытирая ног (пусть Танька мучается, моет!) ворвалась в маленькие чистые сенцы, в холодную веранду — прибранную, чистую, в кухоньку, из которой сразу шли входы в крошечную комнатку справа и в гостиную прямо. И везде прибрано, чисто, просторны! Венере б так жить!..

Иду, иду! — услышала она обожаемый голос и сомлела, когда из гостиной появился Евгений Михайлович Воробцов.

Какой он сексуальный… И его, такого, отдать старухе — бледной поганке Таньке Демёхиной?!

Венера?!

Не ожидал?

Женщина как можно сладше улыбнулась.

Нет.

А мог бы ждать, — кокетливо упрекнула Венера.

Мне тебя ждать нечего, — спокойно ответил Воробцов. — Я нашёл ту, которую мне хочется ждать. И это не ты.

Таньку, что ли, тебе хочется ждать?! — тут же вспыхнула Венера и засыпала Воробцова обвинениями, сетованиями и возмущение.

Воробцов морщился и молчал. Тогда в ход пошёл козырь:

Да что она ради тебя сделает? Всю шахту котлетами накормит?! А я ради тебя дом сожгла! Людей не пожалела! Мне срок светил реальный, а я вон — пошла и подожгла! И ещё подожгу, если ты не вернёшься ко мне! Понял, любименький мой?! Ни себя, ни тебя, ни её не пожалею! Мне всё равно! Я и этот ваш подожгу, и новый, и следующий! Все дома выжгу, в которых ты будешь жить не со мной! Люблю тебя, слышишь? Ревную! Никого к тебе не подпущу! Никого не пожалею! Плевать на всех! Ты — мой пожар, Женька, в котором — ВСЁ!

Воробцов покачал головой, усмехнулся. Посмотрел, наконец, ей в глаза.

Не смей угрожать. Ни Тане, ни мне, ни людям, с которыми мы хоть как-то связаны, — приказал он. — Не позвоню тебе больше делать что-то худое. Очнись, Венера! Жизнь продолжается, и в ней много радости, если потрудиться её поискать. Найди себе хорошего мужика…

Нашла уже! — выкрикнула Венера. — Нашла, да потеряла! Глянь, что ты со мной сделал, Женька! Я на всё ради тебя, слышишь?! Я… я себя подожгу, если ты не бросишь Таньку и моим не будешь!

Венера. Спятила, что ли? Иди домой, охладись.

Женщина торжествующе показала зажатую в кулаке пьезозажигалку.

Видишь? Видишь, что? Не смогу, думаешь?

Слушай, перестань, а? — с досадой обронил Воробцов и нахмурился недовольно.

Пухленький пальчик умело нажал на кнопочку. Загудело ровное голубое пламя.

А я смогу! Я подожгу себя! — выкрикнула Венера. — Решай — я или она?!

Она, — без раздумий выбрал Евгений.

Лицо Венеры почернело от злости.

Так вот, да?! Ну, всё, Воробцов! Смотри!

И пламя зажигалки лизнуло подол её платья. Оно занялось мгновенно и облепило её жгучим лоскутом. Нечеловеческий вопль смёл тишину. Воробцов на мгновенье остолбенел, а потом схватил сушившееся на печи полотенце, стал сильно бить по Венере, сбивая жадный огонь. Полотенце тоже загорелось. Воробцов бросился к баку с водой, погрузил в него полотенце, накинул мокрое полотнище на Венеру. Из гостиной вдруг выбежал пунцовый от неловкости и страха Даниил Алексеевич, которого Воробцов пригласил почаёвничать и в уютной обстановке обсудить личные дела двух выпивающих шахтёров.

Трофилеев бросился помогать Воробцову стащить с табурета бак, лил на горящую женщину воду ковшом. Воробцов, бледный от ужаса, тоже лил на Венеру волу. Потушили. Исшёл пар. В чёрных выпученных глазах несчастной читалась смерть. Изо рта рвался хрип.

«Скорую»! — рявкнул Евгений, держа хрипящую обожжённое тело.

Он чувствовал под пальцами твёрдую, невероятно горячую плоть, которая обжигала его кожу.

Венера! — закричал он. — Венера!

Её глаза дико глянули на него и закатились.

«Лицо не тронуто, — почему-то заметил Воробцов. — Может, ничего, обойдётся?».

Он не мог опустить прямой взгляд на то, что держал в руках, на то, во что превратилось живое женское тело, но боковое зрение беспощадно впечатывало в память черноту и кровь.

Что ж ты наделала-то, Венера?! — причитал Даниил Алексеевич. — Что ж ты, молодуха, что ж ты…

Он уже вызвал «скорую» и стоял теперь возле Воробцова, который не осмеливался опустить на пол безжизненное тело женщины, и не знал, чем помочь. Тронешь — всюду больно…

Простыню чистую давай! — велел Воробцов. — Там, в шкафу на второй полке! Бегом!!!

Трофилеев побежал, вытащил сложенную в прямоугольник белую ткань, развернул, расстелил перед Воробцовым. Евгений бережно уложил Венеру посредине простыни, обернул её.

Дыши, Венера, дыши! — приказывал он властно, и женщина, подчиняясь, задышала.

Залаял Дик. Трофилеев побежал открывать врачу. Как хорошо, что они живут не в деревне! Там бы точно померла дурёха Абрагамова! Беглый осмотр, обезболивающий укол — и Венеру забрали в машину. Только тогда Воробцов будто упал с кончика ножа, на котором всё это время пытался удержать равновесие.

Выпить есть? — подавленно спросил Даниил Алексеевич.

Не знаю. Не пью.

Шахтёр удивился.

А надо бы. Помогло бы щас.

Как?

В чувство привёл бы — как!

Я и так в чувстве, Данил Алексеевич.

И Танюши нет… вот ведь оказия трагическая… — вздохнул тот. — Совсем стронулась баба. Как с сеновала громыхнула! Чего ей замерещилось, чего она?.. Сериалов насмотрелась — и туда же, в трагедию… Дура баба. Куда вот ей теперь, коли ещё выживет?..

Воробцов молчал, глядя на грязную лужу на полу кухни. Трофилев подождал ответа, не дождался, спросил осторожно:

Поедешь к ней, Евгений Фёдорович?

Ну… придётся. Тётке бы её сообщить, да телефона не знаю.

Это Налида? — уточнил Трофилеев. — Знаю, где живёт. Тогда я за ней, а вы в больницу… Эх, деваха-деваха, чего учудила-то над собой? Жила б да жила, потихоньку старилась, а теперь вона чего… Повернул Бог в иную сторону, и топай теперь, не воюй и не плачь, не бежи да не прыгай шибче иль высчее того, чего тебе присуждено… Была б с Богом, не пылала б. а?

Воробцов машинально кивнул и повторил:

Не пылала б… Да. Идём, Данила Алексеич. Дела упали, будто град с неба. И все посевы загубили…

Он зашёл в гостиную, надел на безымянный палец правой руки новенькое обручальное кольцо. Целую неделю, как он муж своей жены. Одна из половинок, спаянных вместе. Сладко началась его супружеская жизнь. И через семь дней ударили по ней палкой и смотреть уселись в зрительный зал: что-то с нею станется?..

В местной больнице Воробцову сообщили, что поджигательница чужого крова и собственного тела (а кто верит — и души) лежит без сознания. Вкололи ей самое сильное обезболивающее, первично обработали и буквально через пару минут машина рванёт в областной ожоговый центр. А там вы ей ничем не поможете. Проделайте большой путь и под окнами останетесь торчать: в палату пустят лишь через месяц, а то и два — с её-то ожогами.

Разговор с врачом Евгений пересказал Налиде и Даниилу Алексеевичу, которые приехали через сорок минут. Налида выслушала конец истории, начало которой ей в машине рассказал Трофилеев.

Хотела себе пожар, вот и получила, — мрачно изрекла она. — Нечего было к Фанузе соваться.

Чего? — переспросил Даниил Алексеевич.

Ничего. По заслугам и награда.

И больше ничего объяснять не стало.

Увезли Венеру. Вечером из города вернулась Таня — радостная от новостей, которые сообщили ей дети: прибавления в семьях, повышение зарплаты, а через две с половиной недели — совместное паломничество в Дивеево, к святому батюшке, заступнику Земли Русской Серафиму Саровскому. Таню тоже приглашали, но пришлось отказаться: куда она без мужа? А у мужа отпуск в сентябре. Вот, мол, тогда вдвоём и съездят. В отсроченное свадебное путешествие…

Таня сияла, и Воробцов никак не решался рассказать ей о трагедии. Она сама заметила неладное: колоть на потолке и оконной раме. Испугалась:

Что у тебя случилось, Жень?! Сковороду сжёг? Не пострадал?

Нет, не пострадал. Это не сковородка. Это… Венера.

Обмерло что-то в ней. Пересохло. Будто сок в срубленной по весне берёзе. Стоя выслушала, не сводя пристального взгляда с чёрных пятен, всю историю. Не шелохнулась.

Сядь, — попросил Евгений.

Не могу, — сквозь стиснутые зубы проговорила она. — Сковало.

Он взял её на руки, отнёс в крошечную спальню. Раздел. Укрыл. Лёг рядом, обняв одной рукой. Она сумела положить голову ему на грудь. Гладя мягкие светлые волосы, Евгений смотрел в потолок. Руки-то как дрожат… Что ты с ними будешь делать…

Ему подумалось вдруг: «Да… Это тесто заберёт ещё много воды. Цветочки отцвели — ягодки созрели… Как странно: дом, что возведёт женщина, не под силу возвести даже всесильному року. Дом, который женщина сможет порушить, не в силах порушить и всесильный рок. Таня и Венера. Таня и Венера. Плюс и минус. Белое и чёрное. Куда я смотрел, когда связался с Венерой?! Уж точно не в себя самого… Ну, ладно. Скорбь утра лучше добра ночи. Как бабушка Катя говаривала. Царство ей Небесное»…

Оба уснули. В сознании Воробцова полыхал огонь, пожирающий мягкую, гладкую кожу Венеры. Вот он — её пожар, в котором всё: и он, и она, и весь мир.


13.

Боль сильно мучает лишь поначалу. Потом она врастает в твой мозг, в каждую клеточку тела, изборождённого язвами, рытвинами, кратерами, вулканами, выделяющего кровь, сукровицу, а иногда — спаси, караул! — гной. Операция за операцией. С одного места коду сняли, на другое «наживили». Рубцы, рубцы, рубцы… Венера ни о чём не могла думать, кроме, как об огне, который полз по ней, прилипал тканью, а та плавилась и прирастала к коже. И это сделал с собой она сама. Сама поднесла к себе пламя, которое любила и привыкла считать своей сутью. Вот она теперь, суть: во что превратилась… В корки. Язвы. Шрамы. Безгрудая, лишённая шеи из-за очередной серии операции, с полотнами испаханной плоти… Одно лицо осталось чистым. Но не осталось прежним! Всё она потеряла, всё! И собака убежала, и ошейник утащила…

Когда к Венере пришёл Зобнин, чтобы узнать обстоятельства трагедии, она подумала: вот, настал её час торжества! Она отомстит! Посадит Воробцова за решётку! И, плача, скуля, обрисовала, как Воробцов пригласил её к себе, пока Танька Демёхина в городе тусовалась, как пил, как приставал, а они — ни-ни! А он со злости к ней зажигалку приблизил и заявил: либо, мол, ты со мной спишь, либо я тебя спалю, и тебе не жить! Отказалась Венера, а он-то её и спалил, негодяй, убийца! Все это видели! Всё! Вся улица! Что с красивой женщиной сделал, урод?! Инвалид она теперь пожизненно!!! И рыдала искренне, отчаянно: ведь так и есть: инвалид она на всю жизнь! И ничего не вернуть, ничего не изменить! Это был пожар, в котором — всё. И ничего не осталось впереди. А сердце здоровое. И печень здоровая. И почки. И лёгкие. И кишки. До ста лет без болезней б жила, кабы не зажигалка. Кабы не Воробцов, который ей на горе купил в «Золотинке» молоко, хлеб и замороженные котлеты! Чтоб он сдох, сволочь поганая! Гадина! Изверг!

Дмитрий Антонович записал показания пострадавшей, пожелал выздоровления и ушёл, крепко задумавшись. Вот так дело ему дали! Давно такого запутанного не попадалось! И всё из-за страсти любовной — ну и ну!

Он быстро нарисовал себе достоверную картинку, которая наиболее просто раскладывала по полочкам события. Если отставить явно вымышленные показания Абрагамовой, то можно представить, будто Воробцов хотел отомстить поджигательнице своего дома. Заманил к себе и — поджёг. Это, если б Зобнин не знал, кто такой и каков Евгений Фёдорович Воробцов, было б, конечно, более правдоподобно. Но он его знал. И видел его вместе с Таней Демёхиной. Так что исключено. Можно ещё версии набросать, но — отработаем очевидное. Сперва допросим Воробцова, потом свидетелей его, свидетелей Венеры… У лгуна, конечно, свидетели всегда при себе, и Дмитрий Антонович не сомневался, что Венера пристегнёт какого-нибудь человечка к своим показаниям. Только сомневался следователь, что это будет конкретная личность. Скорее — размытое описание. А пойди, найди конкретного по размытому во всём Тарараево!

Во второй раз Дмитрий Зобнов пришёл к Абрагамовой через две недели. Сообщил без пауз, будто отчитывался перед начальством, что спросил подозреваемого Воробцова и его свидетеля Даниила Алексеевича Трофилеева (при этих словах женские брови упали хмурой чертою на сузившиеся чёрные глаза), который находился непосредственно в доме Воробцовых (что значит — ВоробцовЫХ?! — чуть не взвизгнула Венера. — Они что — ПОЖЕНИЛИСЬ?!?!?! Как они могли, сволочи, гадины, звери поганые?!) и наблюдал воочию данное происшествие первого мая сего года. Свидетель подтвердил рассказ подозреваемого в нанесении тяжких телесных повреждений (Да я его засужу! Алименты пусть платит! Огромные!) Евгения Фёдоровича Воробцова о том, что поджигал Вас не он, Венера Габдулхаевна, а Вы сами.

Всё захлопнулось в лице обгоревшей.

Так что дело уголовное возбуждать не имеет смысла: суд его оправдает по всем статьям.

Зобнов отёр пот со лба и с шеи. Ну, и деньки! Баня! А точнее — баня с ногами. Потому что жара, а Зобнину приходится бегать по Тарараево и ездить в командировку в областной центр, чтобы узнать и доказать истину.

Как теперь с неё спрашивать, если она двинуться не может? Откуда ей деньги взять, чтобы гражданские иски о возмещении ущерба погасить? А они немалые. С пособием по инвалидности в России только перемогаться можно. О нормальной жизни тут не пахнет…

Уехал Зобнин, а Венера сжала руками простыню и заплакала. Что она теперь? Как?! Что она за зверь теперь будет? Ведь на человека она совсем не похожа… Ей сказало об этом зеракало.


14.

Налида смотрела на толстую женщину в инвалидной коляске и пыталась узнать в ней племянницу. Лицо нетронуто, однако одутловатость, дряблость изменили привычные очертания линий. Шеи нет. Подбородок соединён с грудью страшными рубцами. Под футболкой скрыты области безобразной страшной кожи. Груди, которой так гордилась Венера, тоже нет. Отрезали. Под бесформенными штанами спрятаны опухшие ноги в язвах, шрамах. Где тут Венера? Что она с собой сделала, идиотка, кукла без мозгов?! Помешалась на мужике — и вот тебе крест на всю жизнь. А сколько ей отмеряно жизни? Родители-то померли от пьянки, а вот те, от кого род пошёл, лет до ста на здоровье не жаловались. Как этой дурёхе теперь семьдесят лет в инвалидной коляске сидеть?! Да кто за ней смотреть будет?!

Вот тебе и обратилась за помощью к тётке-колдунье. Предупреждала ведь балду великовозрастную! У, так бы и налепила пощёчин по этому жалобному, распухшему лицу, соединённому с грудью!

Рядом стояли Воробцовы. Венера не могла повернуть головы, но знала, что они за её спиной. Из-за них она теперь хуже гнилой редьки! Хуже сморчка!.. Зачем они ездили к ней в больницу? Что им от неё надо? А Воробцова оправдали. Не вовремя к нему этот старый шахтёришка заявился… Так бы сидел Воробцов в коробке из кирпичей с минимумом удобств. А теперь не сидит. И не посадишь его. Козни это бесовы, вот что!

Венера стискивала зубы. А видела лишь свои колени. У неё взяли лоскут кожи с шеи, чтобы пересадить на живот, и, заживая, рана потянула голову вниз. Так что не повернуть её теперь ни вправо, ни влево. Ни вверх. Только вместе с туловищем.

Что за боль!

Что за мука…

Условно дали два года, — услышала Венера недовольный женский голос. — А мы теперь что? В курятниках и гаражах останемся до смерти?

Голос Воробцова:

Марзия Радиевна, я вчера вернулся из области. Разговаривал с губернатором. Область выделяет деньги. Как только получим, сразу будем строить дом. Кирпичный, многоквартирный.

Ну! Когда ещё построят!

Построят. Под моим контролем. Немного потерпите.

А не обманут?

Не смогут, — твёрдо сказал Воробцов.

Ну… Это хорошо, это я доверяю. Да, Ришат? Вот, Венера, что наделала и людям, и себе… Лучше б, наверно, пять лет по сто шестьдесят седьмой отсидеть, чем такой-то вот всю жизнь.

Что теперь с ней будет?

Другой женский голос. Озабоченный.

Ещё в больнице полежит, — ответила Татьяна Демёхина — уж который месяц Воробьёва.

Ненавистная! Аж слёзы из глаз! А та поясняла:

Венере предстоит новая операция, Ольга Валерьевна.

Но не навсегда же она в больнице!

Мужской голос.

Конечно, Миша!

Всё-то она знает… Не собирается Венера жить в больнице! У неё дом есть! Вот встанет и пойдёт в свой дом! В свой дом… Свой старенький деревянный… А у этих всех квартиры с удобствами в новой многоэтажке. Снова Танька:

За Венерой теперь нужен постоянный уход. Самый простой выход — Налида. Ведь вы — её единственная родственница.

Налида вспыхнула. Гримаса волной исказила её полное лицо.

Ну, сколько-то я, может, и подюжу… Но я с работы уволиться не могу, чтобы при ней круглосуточно сидеть. Вот, в социальный приют отдам. Там есть отделение для инвалидов.

Венера возмутилась.

Я не собираюсь в приют! У меня свой дом есть! И я не инвалид! Это временно! Меня вылечат, и я снова буду красоткой, ясно вам?

Никто ей не ответил. Налида пожала плечами, попрощалась и убежала. Бывшие соседи Воробцова — тоже.

Пойдём и мы, — переглянувшись с мужем, сказала Таня. — Нас в больнице ждут.

Евгений взялся за ручки инвалидной коляски и повёз Венеру прочь из здания городского суда. Таня шла за ними и строила планы: как дальше устроить Венеру? Похоже, через два месяца, если Налида не возьмёт племянницу к себе, несчастной женщине придётся ой, как туго!..

Таня прижала к животу руку. Невероятное чудо подарил ей Бог. И — Воробцов, который о чуде пока не знает. Однако справится ли её сорока двухлетний организм? Нет. Справится! Иначе не возникла бы в ней новая жизнь.


15.

Венеру выписывали. Врач развёл руками:

Больше пока ничего сделать не можем. Тут нужна постепенная пластика. Нужны деньги. Немаленькие причём. У вас, кажется, есть дом? Коттеджного типа? Нет?.. Ну, тогда средств от него вам явно не хватит. Не, знаю, что и подсказать. Может, расскажете вашу кошмарную историю по телевидению? Они такое душераздирание любят. До свиданья, Евгений Фёдорович, Татьяна Петровна, Венера Габдулханован.

Это несправедливо. Венера кусала губы. Это вселенски несправедливо!

Что она с собой сделала… Неужто не нашла бы себе мужика при её-то данных? Нашла бы. Заглядывались на неё. А теперь кто будет заглядываться? Да и вообще. Вообще!!!

Ты не падай духом, Венер! — твёрдо велела Таня. — Шаг за шагом — всё вернётся. Не как было, по-другому, но всё равно полегче будет. Мы тебя не оставим.

Налида не сможет, — прошептала Венера. — У неё ещё муж и дочка. У дочки своя дочка. Зять. Хозяйство. Ей инвалида куда? Возни…

Горло сдавило безжалостными пальцами убийцы. Да, теперь с ней одна возня.

Таня склонилась над подругой, промокнула платком её мокрые щёки. Воробцов сказал самым обыденным тоном:

Возьмём её к себе в дом. Я как раз хотел просить тебя разрешить перевезти к нам мою маму. Она одна в городе осталась. И ещё, знаешь… если ты не против, хочу новый дом строить. Побольше. Не против трёх моих предложений?

Таня ободряюще улыбнулась Венере и подняла глаза на мужа. Как она расцвела… Мой золотой колосок… Моя небесная незабудка…

Поговорка такая есть, — сказала белокожая женщина. — «Отвечать добром на добро — дело каждого мужчины. Отвечать добром на зло — благородного мужчины». Бабушка моя так любила своего супруга хвалить… Я, Жень, на все три твои предложения согласна. И мама пусть, и Венера, и дом… И в его стенах — новый детский голос.

Детский? — не понял Воробцов, а Венера сразу всё поняла, вцепилась обезображенными руками в ободья коляски.

Ты беременна?! Это невозможно!! — прошипела она, лишившись голоса.

Таня ласково погладила её по волосам, а Воробцову подарила яркий цветочный взор — васильковое поле под лучами солнца, рай в сердце; будущее!


16.

Смирение. Терпение. Целомудрие. Послушание. Великодушие. Кротость.

Выздоровление. Шаг слабыми ногами. Шаги. Колькино «Тёть Венер!». Глаза Воробцовские, волосы Танюхины. Не мальчишка — ангел. По крайней мере, с ней, с Венерой.

Крещение. Удивление. Покой. Нет пожара. Нет.

Пролился дождь.


15 января — 8 мая 2014


скачать файл | источник
просмотреть