obwest.ru

23.09.17
[1]
переходы:25

скачать файл
Все остальные лица упоминаются в тексте с соответствующими комментариями

ПЯТЬ ЛЕТ

(интродукция)


Эти записки являются хронологическим продолжением «Семейных хроник». В них я попыталась восстановить наиболее яркие события последних пяти лет моего беззаботного пребывания маминой дочкой. При этом я старалась собрать сохранившиеся крохи информации касательно фактов и переживаний, связанных с жизнью моей мамы в эти годы. Их немного: мама была человеком сдержанным, своими переживаниями и неприятностями делилась редко, тем паче со мной. Так что краткость информации обусловлена ее отсутствием, а не моим небрежением. Поэтому в изложении превалируют мои собственные дела и мысли. Однако все они чем-то и как-то связаны с мамой, с университетом, с ее и моими коллегами, и могут быть интересны сами по себе. Ведь я жила в ее лучах, в свете ее личности, и ее реакции или замечания по поводу моих поступков являлись штрихами в ее портрете.

Материал разделен скорее по темам, чем по годам, так что имеют место и пересечения, и наслоения событий. Вероятно, это неизбежно. Так же как размышления с экскурсами в прошлое и в будущее.

Вставленные стихи заимствованы из блокнотов того времени. Я их редактировала только в случаях вопиющих огрехов.

ПЕРСОНАЛИИ:

Я - Нина Кудрявцева, в ту пору всего-навсего мамина дочка.

Мама - Вера Михайловна Кудрявцева, в ту пору проректор ТГУ по научно-исследовательской работе, профессор-доктор физико-ма­те­ма­ти­че­ских наук, заведующий кафедрой оптики и спектроскопии и лабораторией люминесценции.

Наталиус - Наталья Александровна Прилежаева, мамин лучший друг и коллега по научной работе, профессор-доктор физико-математических наук, заведующий лабораторией оптики, с сорок четвертого по сорок восьмой год - декан физмата.

Марианна Сергеевна - ее матушка.

Гастинг Мария Лукинична - старый друг моей бабушки, маминой мамы, Александры Ивановны Кудрявцевой.

Все остальные лица упоминаются в тексте с соответствующими комментариями.


ПРЕАМБУЛА


Летом сорок пятого года я, возможно, таскала ранние овощи с огорода (если таковой еще сохранялся) и с восхищением балдела над одолженным Марией Лукиничной «Приключением» Джека Лондона. Кроме того, сразу, как восстановили отпуска, на всю железку заработали пригородные дома отдыха. Три профессорши с физмата отдыхали вместе в «Орлином гнезде», тогда еще не превращенном в закрытую обкомовскую резиденцию. А я была в «Ключах». Помню, как ходила из «Ключей» на Басандайку к маме короткой лесной дорогой, которую выискала после нескольких проб и ошибок.

Отдыхающая публика в основном толклась на территории дома отдыха. Окрестная природа пребывала в диком безлюдье. На полянке, под популярной сейчас лыжной горкой, ученые дамы загорали в полном неглиже. С моей легкой руки местечко получило название «Солнечной долины», инспирированное кинофильмом «Серенада в Солнечной долине».

Дача, где проживала профессура, была высоко на горе. Спускаться к Томи, а тем паче подниматься обратно - целое путешествие. Была как-то ученая троица, и я иже с ними, на речке. Мирно купались. Вдруг кто-то заметил, что по реке с верховьев идет странная полоса. Вроде резко очерченной границы нормальной воды и чего-то непонятного. Не помню, кто из физиков уразумел, что непонятное это след на воде от стены дождя. Все дружно рванули наверх. Мы с мамой лидировали. Куда там! Ливень обрушился на нас где-то на полпути. Наверное, лучше было переждать этот потоп, сидя в воде. Не помню, как обсушивались, переодевались. Но надвигающаяся полоса воды, матовой от дождевых капель, и сейчас стоит перед глазами.

Там же в соседней дачке отдыхала и Вера Николаевна Наумова-Широких, щедрой рукой снабжавшая маму чтивом. В основном, подсовывая тома из серии ЖЗЛ. Стойкое отвращение к чтиву такого профиля продержалось у мамы несколько лет. Чем еще занимались ученые дамы по вечерам, не знаю. При сем не присутствовала. Но все были умиротворенно расслабленные, чему способствовало и освобождение от гнета войны, и долгожданный отдых, и дивная погода.

Кроме отдыхавших в «Орлином гнезде» физиков, на Басандайке в то лето пребывала и Евстолия Николаевна. И даже, по свидетельству очевидцев, овладевала навыками езды на велосипеде, обнимаясь со всеми деревьями, расположенными вдоль аллеи «нижнего» дома отдыха. Там же отдыхал и профессор Илья Аркадьевич Соколов. Посему остроумцы поименовали вузовский дом отдыха «Соколиным гнездом». А базе отдыха политеховцев присвоили статус «Воробьиного гнезда».

Никакого автобусного сообщения с городом у дачных комплексов тогда не было. В город и обратно в «Ключи» я «лётала» пешком по бровке, тренируя пригибной шаг. Эх, до чего же лихо удавалось обгонять всех пешеходов. Уходила от них, как от стоячих. Левка потом уел мое торжество: сходу включился в темп и, конечно же, задрал нос. Не учитывал, нахал, что ноги у него на добрую четверть метра длиннее моих.

Лето было жаркое. Томь обмелела почти до теперешнего неприличия. Все было какое-то разомлевшее и точно погруженное в ожидание грядущих перемен. Затишье перед грозой. Подошел конец августа, и грянул гром - взорвалась первая атомная бомба. Физики ходили очумелые, торжествовали и опасались. Я опасений не понимала, к торжеству примешивалась обида: как это без меня решили такую великую проблему! А мне чем заниматься? Впрочем, я скоро утешилась - оставалось разобраться с электроном, что это такое, в конце концов? Сейчас мне смешна сама постановка задачи. Но в те времена я наивно верила в реальность дефиниций и готова была играть с бесконечностью, устроенной по образцу сувенирных матрешек.

Потом было сентябрьское ошеломление молниеносной японской кампанией. И шок от взрывов в Хиросиме и Нагасаки.

В Томском университете начался новый учебный год. Без меня.


ДЕЛА ОСЕННИЕ


Весь сентябрь мама торчала в Москве, утверждала штаты и планы научной работы. А я усердно вылизывала отремонтированную квартиру. Побелила ее университетская мастер-белильщица, во всех комнатах с колером. Шик, блеск, красота! Я делала трафареты, лазила под потолок и протягивала бордюры. В мамином, лиловом кабинете под потолком резвились символические не то тигры, не то пантеры. Такие же аппликации я соорудила на новых зеленых ламбрекенах. Мама эту фантасмагорию проглотила, только брови подняла в недоумении, да плечами передернула.

В оранжевой столовой бордюр был из летящих ласточек, синих и коричневых. Беспокойно они мчались. Мама посоветовала для умиротворения протянуть над ними филенку. Вот была мука-то! Я понятия не имела, как это делается на уровне. Кустарничала примитивнейшим образом. На стенах справа и слева были «фрески»: разлапистые сосенки, тоже в синем и коричневом вариантах. В своей же голубой комнате я соорудила бордюр из нагло синих кленовых листьев. А над кроватью в вертикальной рамке из такого же орнамента скопировала акварелью один из наших гобеленов. Та еще была халтура. И как только мама терпела? Впрочем, если не сравнивать с Рафаэлем и Леонардо, смотрелось и даже впечатляло.

Эти художественные экзерсисы занимали все мое время. Мама, уезжая, наняла какую-то бабку, дабы ее обожаемая доченька оставалась в холе и присмотре. Я эту бабку почему-то жутко боялась, от услуг отбивалась всеми четырьмя. Бабка, похоже, платила мне взаимностью и пребывала в полной безнадёге. С маминым появлением чаша ее терпения переполнилась, и она потребовала расчета. Дальнейшая ее судьба мне не известна.

К Прилежаевым в сентябре приехали родичи, супружеская пара. Имен я не помню, но симпатия сохранилась. В «Горьком» шла в те дни английская кинокомедия «Тетка Чарлея». Планировался коллективный выход: гости, Наталиус и я. В середине дня Наталиус предложила мне сходить на Томь искупаться. Теплынь была прямо летняя. Пошли на Московский тракт. Долго брели по отмелям пока, наконец-то, добрались до воды. Гоша Карпов, вернувшийся с фронта жених Нины Большаниной, рассказывал, что ему, дабы форсировать Томь, пришлось проплыть всего каких-то двадцать метров. Эти россказни плюс настрой на логику Джек Лондоновских героев подвинули меня на шальную затею. А почему бы и мне не переплыть Томь? Пусть обмелевшую, но все-таки... Забредали мы с Наталиусом добрых полкилометра, пока стало до пояса. Я лихо плюхнулась в воду. Теплая! И поплыла в глубину. Не знаю, сколько я отмахала, по слепошарости я плохо оцениваю расстояние. Испугалась и... повернула к берегу. Переполошившаяся было, Наталиус успокоилась и потеряла бдительность. А я, озверев на собственную трусость и бесхарактерность, рванула по новой. Услышав Наталианские вопли, прикинула - вроде к тому берегу ближе - и продолжала плыть. Плаваю я собачкой, медленно, да еще взяла наискосок вниз по течению. Мерить дно не умела и не умею. Честно говоря, боюсь. Вот и решила плыть, пока рукам дно не достану.

Плыву и плыву. Руки - ноги в порядке, двигаются нормально. А душонка постепенно перемещается все ближе и ближе к пяткам. Ладно, думаю, гонор выдержу, утону, но не заору. Смотрю, лодка плывет. И так у меня мозги были затуманены ужасом, что мимо извилин прошло, что лодка шла на шестах! С лодки мне крикнули: «Не плывите дальше, девушка! Там место плохое, опасное». Простилась я мысленно с молодой жизнью... И тут с маху рукой врезалась в дно. Встала на ноги, еле удержалась, голова кружится, будто меня все еще несет.

Выбралась я на берег как раз у перевоза, что напротив электростанции. Уже стемнело. Похолодало. А как обратно? Хорошо, как раз пустая лодка к городу шла, я к ним напросилась, спешу, мол, вон как меня снесло. Уж не знаю, над чем там парни зубы скалили. Я была без очков, купальник облизкой, фигура без дефектов... А что дура водоплавающая, так это не смешно. Или как раз смешно?

На берегу меня встретила испереживавшаяся Наталиус. Без кровинки в лице. Губы дрожат. Она со всем барахлом бежала вдоль берега. По близорукости за моим заплывом следить не могла, у людей спрашивала: «Плывет?»...- «Вроде плывет». Я ее от души поблагодарила за принесенное барахло, от упреков отфыркнулась, надо было спешить домой. Там я получила еще порцию ахов и охов от гостей. Сбежала в мамин кабинет и выпила лошадиную дозу валерьянки. Как всегда, переживания навалились post factum. Меня прямо таки трясло от ужаса. Хватило, правда, хладнокровия предвидеть: идем в кино, перешибет новыми впечатлениями.

Так оно и было. Подобной комедии я еще не видела. Хохотала до боли в животе. Какой же это великолепный фильм! Домой мы шли в восторженном умиротворении.

О моем спортивном рекорде маме накапала Наталиус. Что она пережила, не знаю, но мне сказала: «Я сперва очень перепугалась, но потом подумала, что с тобой ничего не могло случиться. Иначе это было бы слишком несправедливо, ведь ты у меня одна осталась». Блажен, кто верует! Примеров несправедливости было навалом - вся Отечественная. Меня ее слова растрогали и даже несколько пристыдили. Кажется, я обещала больше не лихачить.


ПЕРВЫЕ ШАГИ


Я понемногу врубалась в занятия. На люди, в аудиторию еще выползать не осмеливалась. Училась надомницей. Какая же это была каторга! Все те мелочи, которые преподаватель подсказывает между прочим, почти движениями пальцев, в учебниках, естественно, отсутствуют. Приходилось изобретать велосипед. Извилины получали изрядную тренировку, но времени такое самоедство отнимало в десять, двадцать, тридцать раз больше.

Мама на меня не давила. Что уж там такое наговорил ей Шубин (врач невропатолог), не знаю. Но всеми блатами и ухищрениями мне предоставлялась возможность получать мои пятерки тогда, когда я к этому считала себя готовой.

Задачник Гюнтера и Кузьмина я прорешала от корки до корки. Аналогично два задачника по физике: Сахарова и Шапошникова (?). Потом я несколько упростила себе жизнь, попросив маму приносить мне от соответствующих преподавателей некий необходимый и достаточный минимум, каковой и угрызала до победного. Когда я, наконец, попала на нормальные занятия к Мише Куваеву, я блаженствовала, как на курорте или даже в раю. До чего же все просто, ясно и понятно. Как легко учиться!

Знала я потом одного студента - надомника, преклоняюсь перед его талантом. До посещения лекций он не снисходил, но все экзамены сдавал на пятерки в положенные сроки. Практику и семинары, правда, удостаивал. Интересно, на какие Эвересты науки ему удалось взобраться?

С лабораторными практикумами было сложнее. Приходилось договариваться с руководителями оных и приходить вкалывать в часы, когда лаборатория пустовала. Практикум по общей физике мне почему-то оказался не по душе, и работалось трудно. В отчетах я дала волю ехидному критицизму в адрес старых и даже поржавевших приборов. Вера Николаевна Жданова, вынужденная по долгу службы изучить мою бредятину, устроила мне вежливую выволочку - отчет о работе является документом, исключающим возможность кичливого остроумия. Пришлось краснеть, глотать и делать выводы.

Куда как интереснее оказалась электрическая лаборатория. Я приходила работать, вооруженная отверткой, плоскогубцами, напильником, шкуркой, ножом - полным монтерским снаряжением. Привычной рукой зачищала контакты и плотно закручивала гайки, чем сразу снискала уважение лаборантов. Читать так называемые карты, где разжевывалась в подробностях предстоящая работа, я не снисходила. Получала положенные приборы и начинала соображать, как надлежит собрать схему, дабы провести заданное измерение. Логика меня не подводила, и руководившая лабораторией Вера Владимировна Коханенко прониклась ко мне таким доверием, что перестала проверять мою сборку. На этом мы с ней в прямом смысле и погорели. В какой-то из работ среди прочих компонент фигурировал реостат. Почему-то я засомневалась в его амплуа: потенциометр это или сопротивление? Собрала схему, включила в сеть. Стрелка прибора (кажется амперметра) и не шелохнулась. Обратилась к Вере Владимировне. Не проверяя схему, она лихо двинула рычажок реостата. По-видимому, я придала ему не ту ипостась, которая предполагалась. Цепь закоротило, и розетка, куда была воткнута вилка, загорелась. Пробки, ясное дело, были все на «жуках». Вера Владимировна растерялась, пыталась разорвать провод логарифмической линейкой. На меня, как всегда, накатило хладнокровие. «Зачем же портить линейку! Можно, я разобью крышку розетки?» Схватила плоскогубцы, трахнула. Керамика в осколки. Зацепила один из проводов, рванула. Цепь разомкнулась, пламя погасло. Потом для перестраховки пришлось сменить проводку (провода тогда были в матерчатой оплетке и подвешивались на роликах, прибитых к стене) и поставить новую розетку. Последнюю операцию я выполнила собственноручно, а проводку менял лаборант. Словом, все отделались легким испугом. Позже, дома меня слегка потрясло, но это уже были «мелочи жизни».

Особенно мне понравилась оптическая лаборатория. Вела ее, кажется, Ольга Петровна Семенова, уже тогда особа величественно вельможная, перепоручавшая техническую суету лаборанту. Работы были одна другой интереснее, приборы - новые, без капризов. Все измерения шли без сучка-задоринки. Отчеты я писала по всем правилам, избегая лирических отступлений.

Спецпрактикум, как ни странно, понравился мне меньше. Возможно, задевало самолюбие, что работать надо на готовых схемах. Один из экспериментов (кажется, измерение отношения e/m) зацепил воображение. Почему это «ноль» расположен не по центру экрана? Я химичила из жести пластины дополнительного конденсатора, припаивала к ним стерженьки контактов. Снискала своей возней симпатию Павла Алексеевича Кондратьева, руководившего лабораторией, и убедилась, что в экспериментальном рукомесле мне ой как далеко до мамы!

Вот так с некоторыми приключениями, но без особых затруднений и неприятностей, я одолела все положенные лабораторные практикумы.

Моему постепенному возвращению к студенческой жизни способствовало появление тети Лизы - мама подыскала таки домработницу. А точнее домоправительницу fur alles. Кроме примитивной уборки, стирки, глажки, выстаивания в очередях за пайками, тетя Лиза кухарила на высшем уровне. Особенно хорошо у нее получалось всякое тесто. Воскресным утром нас встречало полное блюдо дымящихся беляшей. На запах сбегались и Наталиус, и Евстолия Николаевна. Ах, какая же это была вкуснятина! А выпечка, всякая сдоба: пироги, булочки...

Был, правда, один прокол. Как-то я простудилась, и наш врач Нина Ивановна дала мне новомодный сульфидин. Проинструктировать же насчет запретов на поедаемое забыла. А тете Лизе подфартило купить шикарного муксуна. Котлетки получились: пальчики оближешь и язык проглотишь! Я воздала должное деликатесу. Ночью меня замучил кошмар. Снились джунгли, напичканные обезьянами, которые скакали по веткам и все время чесались. И я вместе с ними и скакала, и чесалась. Проснулась от нестерпимого зуда и стала чесаться, как те обезьяны. Кое-как задремала... И снова очутилась в джунглях среди чешущихся обезьян. Чесалась и просыпалась, засыпала и чесалась во сне. И так до утра... Оказалось - аллергия. Рыба и сульфидин (тогда его не умели очищать) не совместны. Утром я вдохновенно излагала свой сон маме и Наталиусу. Провозглашала право чесаться где и как угодно. «Чешитесь, если чешется! Проповедуйте чесаж!» Лозунги иллюстрировались действиями. Слушательницы кисли от смеха. Я тоже ржала, ржала и чесалась. Чесалась и ржала. Ладно, приступ аллергии оказался коротким, а то можно было вконец учесаться и лопнуть со смеху.

Тетя Лиза поселилась в проходной, где я квартировала при жизни бабушки. С маминого разрешения с ней поселилась и ее внучка лет восьми. Заглядывала к бабке подкормиться и старшая внучка, студентка. Так что сервис на высшем уровне обходился маме не дешево. Зато я забыла дорогу на кухню.

Только однажды, когда я вгрызалась в очередной хитроумный дифур, тетя Лиза срочно воззвала к моей помощи. Примчавшись на кухню, я увидела пылающую розетку, установленную некогда мною над кухонным столом. Нет, чтоб сразу сказать, в чем дело! Я рванула обратно, схватила пассатижи. Влетела в кухню. Тут полыхнуло на потолке. Я бросилась в сени, к пробкам. Только выбежала в коридор, вспыхнуло под потолком и там. К счастью, загоревшийся в коридоре провод оказался стар, непрочен, сразу порвался, и пожар самоликвидировался.

Разумеется, мне пришлось заменить проводку по всей линии движения огня. Заменила я и обгоревший «подрозетник». При отсутствии фабричной детали обязанности такового исполняла старая икона, прибитая ликом к стенке. Да еще, о, ужас, вверх ногами. Я постаралась скрыть это кощунство от тети Лизы. Она была, хоть умеренно, но религиозна. И конечно посчитала бы короткое замыкание божьей карой за надругательство над ликом Богородицы.

Упростило мое бытие и прекращение огородной пахоты. Как и до войны, картошка и другие овощи покупались на базаре. Загородки в сенях были ликвидированы. Стало просторнее и чище.


ТРИ БАЛА ЕЖЕГОДНО


«Служив отлично, благородно,

Долгами жил его отец,

Давал три бала ежегодно

И промотался наконец.»

Цитируя Пушкина, Наталиус ехидничала: «Смотри, Лялька, не промотайся!» Долги у мамы были - Наталиусу. Но промотаться - она не промоталась. Хотя ежегодных «балов» было действительно три: 30 сентября (мамины именины и день рожденья), встреча Нового года и Первое мая. Сейчас я понимаю, что, став проректором по науке, мама хотела установить неформальные контакты со своими подопечными. Кто только не перебывал у нас на этих сборищах!

Прежде всего, испытанная когорта физматчиков: верный Наталиус, старые друзья Мария Александровна Большанина и Евстолия Николаевна Аравийская, Александр Моисеевич Вендерович с супругой, Валериан Александрович и Вера Николаевна Ждановы, любимая аспирантка Катя Шмакова. Из не физиков бывали импозантно-изящный географ Григорий Григорьевич Григор, филолог Анна Алексеевна Скворцова (ее мама где-то выкопала и сосватала в ТГУ) с супругом Кесарем, университетский политолог Кугель, загремевший в период антиеврейских репрессий (кажется, ему удалось выжить), тогдашний директор ботсада Агния Диомидовна Бейкина, неотвязная Мария Петровна Кувшинская - учительница истории и методист пединститута, и даже (дабы я не была единственным «ребенком») моя подружка Светлана Ногина.

К сожалению, я не могу точно определить начало эпохи «балов». По датировке стихов, написанных для дивертисмента этих сборищ (я отвечала за развлекательную программу), получается, что первый бал состоялся 30 сентября 1945 года, хотя, казалось бы, эти встречи должны были начаться раньше: мама стала проректором по науке еще в 1944 году.

Из моих записок следует, что на первом балу была использована идея Тургенева: под видом меню зачитывалось нечто совсем иное. Мне жуть как хотелось огласить свою свежую рифмованную бредятину. Дабы не выглядеть белой вороной, пришлось сочинять опусы и для некоторых участников. В том числе «Физика» для Вендеровича, «Математика» для Аравийской, «Дипломатия» для Кугеля. Вроде в эту серию входила и «История» для Марии Петровны. Мои вирши должны были фигурировать последними, и по сценарию предполагалось, что мама меня оборвет где-то в самом начале. Однако она почему-то застряла на кухне, и я, изнывая от неловкости, мусолила свой бред, не сумев оборвать его самостийно. Публика слушала меня вполуха, соседи мирно беседовали друг с другом.

Первый бал был еще до появления тети Лизы, так что готовка была моя. Немного помогала мама, изготовив «вино» из лабораторного спирта с добавлением клюквенного сока. Застолье было с «военным привкусом». Базарное изобилие еще не восстановилось. Из запомнившихся деталей можно отметить неожиданный успех пирожков из пресного теста с начинкой из овсяной каши (не геркулеса!), пережаренной с луком. Они подавались под красным соусом из той же клюквы. Вендерович, отведав, смущенно поинтересовался возможностью добавки и получил оную. Народ не успел забаловаться, все всё уплетали с полным удовольствием.

На «балах» танцы протоколом не предусматривались. Поэтому помимо застолья планировались интеллектуальные развлечения. Стихи-акростихи, определяющие место за столом. Их зачитывала я или мама, а то и кто-либо из гостей. Была игра в фантики. Задания скрупулезно подбирались заранее, дабы гости могли блеснуть талантами. Соответствие задания фантику, который я держала над платком, наброшенным маме на голову, обеспечивалось тайным кодом: начальные буквы двух первых слов, которыми я сопровождала предлагаемый фантик, совпадали с инициалами владельца фантика. Например: «Мамочка, а этому фантику что сделать?» = М.А., сиречь Мария Александровна Большанина, «Еще надо дать задание этому фантику» = Е.Н., сиречь Евстолия Николаевна Аравийская, и так далее.

К сожалению, из всех заданий я помню только предложенное Аравийской. Ей надлежало единолично разыграть шараду. С заданием она справилась блестяще. Объявила себя грузовиком, нагрузилась книгой и «поехала» (первый слог «везу»). Потом с закрытыми глазами повернулась к присутствующим, подняла веки и изрекла: «Падайте!» (второй слог «Вий»). А целое (Везувий) было представлено так: она набросила на голову платок и пустила через дырочку наверху дым от папиросы.

Не помню, при каких обстоятельствах Григорий Григорьевич Григор (кодовое обозначение Г-куб) рассказал о своем путешествии на Соловки. Дело было до семнадцатого года, монахи охотно принимали туристов, сдавали им келейки. Можно было оплатить и питание в монастырской трапезной, где туристу предоставлялось место за общим столом. Перед каждым сотрапезником стояла тарелка, лежала ложка, а посреди стола на некотором расстоянии друг от друга были расставлены миски с супом. Григорий Григорьевич, по наивности, попытался было самообслужиться и налить супчику себе в тарелку. Но был остановлен отцом настоятелем: «Гордыня тебя обуяла, человече, что ты из общей миски вкушать брезгуешь!» Григорий Григорьевич недоуменно вопросил: «А зачем же тогда тарелки?» - «Чтобы с ложки на скатерть не капало», - ответствовал благочинный и продемонстрировал...

Мне эта назидательная история очень понравилась и накрепко запомнилась. А еще Г-куб научил меня исполнять в мазурке «голубец».

Вершиной моей режиссуры была инсценировка защиты кандидатской диссертации, состоявшаяся на встрече Нового, кажется, 1947-го года. Роли я распределила согласно маминым рекомендациям. Оппонентами были: физик Мария Александровна Большанина и филолог Анна Алексеевна Скворцова. Ученым секретарем - Валериан Александрович Жданов, исполнявший эту обязанность в реальном ученом совете, который Наталиус именовала Большим Хуралом. На роль соискателя выбрали Марию Петровну Кувшинскую - учительницу истории и известного в Томске методиста. Она сначала было заартачилась… Но Валериан Александрович, мгновенно войдя в роль, снял с полки толстенный том «Истории древнего востока» и, глубокомысленно перелистывая оный, стал зачитывать «документы».

В перечисление попали: заявление соискателя с просьбой принять документы и допустить к защите («Вот видите, а Вы отказываетесь!»), справка, что соискатель родился в положенное время и может быть допущен…, справка, что соискатель прошел медицинское обследование и пребывает…, справка, что… и так далее вплоть до какой-то чертовщины типа благоприятного расположения звезд и фазы луны. Заявление соискателя, представившего диссертацию на тему…. Следовало длинное название с историко-археологическим уклоном. Заявление соискателя, что он меняет тему диссертации на… Новая тема касалась уже физико-химических проблем.

Гости, они же «ученый совет», дружно ржали, до Марии Петровны «дошло», и она заявила, что снова меняет тему, ее интересуют проблемы психологии, в частности творческая дружба мамы и Наталиуса. Последовал панегирик в адрес упомянутых личностей.

Под умелым руководством Валериана Александровича развернулась дискуссия. Анна Алексеевна сразу одобрила новую тему, в силу полной филологической грамотности и значимости оной. Мария Александровна со свойственной ей принципиальностью заартачилась, не желая оценивать положительно работу, с которой она не могла ознакомиться заранее. Однако, после заверения Валериана Александровича, что при отрицательном отзыве ей не оплатят оппонирование, решительно изменила свою точку зрения, признав, что и диссертация, и доклад вполне удовлетворяют ее, как физика. Состоявшееся голосование выявило полное единодушие «ученого совета», который дружно проследовал к накрытому столу «обмывать» защиту и встречать Новый год.

Балы продолжались 45-46 и 46-47 учебные годы. Они отвяли с появлением отчима.

Кроме сотворения развлекательной программы на проректорских балах мне, как маминой дочке, надлежало сидеть над корректурой планов научно-исследовательской работы в авральной лихорадке перед маминым отъездом в служебные командировки в Москву. Квалифицированные машинистки университетского машбюро редко допускали опечатки, обусловленные попаданием пальца на соседнюю клавишу. Но прочтение научных терминов, нацарапанных профессурой, не блещущей искусством каллиграфии, нередко приводило к курьезным «опечаткам». Конечно, такие перлы, как преображение «бесконечно малого члена» в бесконечно милый или «излучения каменной соли при нагрузке» в измельчение оной при погрузке - яркие раритеты. Но ляпы, не взывающие к чувству юмора, встречались нередко. Как правило, мне удавалось восстанавливать истину, не обращаясь к первоисточникам. Однако случались и проколы. Помню, как, не сумев расшифровать бредятину, якобы запланированную маминой лабораторией, я была вынуждена обратиться к автору. Мама долго таращилась. Отчаявшись расшифровать абракадабру, полезла в свои черновики. Только тогда удалось восстановить оригинал. Как правило, толстенную пачку машинописных листов приходилось осиливать за несколько вечерних часов накануне отъезда, освобождая текст от встречающихся вольных фантазий машинисток на научные темы. Так что моя помощь в предотъездной суете сует была очень кстати.

Кроме своих непосредственных забот проректора по научно-исследовательской работе, маме приходилось исполнять обязанности ректора, замещая Горлачева во время его командировок в Москву. Они отлично сработались, и, доверяя друг другу, вскоре перестали дублировать командировки. В Москву ехал кто-то один, и проворачивал там все дела. Кто именно ехал, определялось в зависимости от превалирующих задач. При утверждении планов научно-исследовательской работы ехала мама, попутно прокручивая накопившиеся мелочи. Министерская бюрократия была тяжела на ходу, и ее приходилось систематически подталкивать. Если же довлели глобальные проблемы, требовавшие присутствия именно ректора, то ехал Горлачев. Случались и оказии, когда приходилось ехать вдвоем.

Жрицы министерской бюрократии грешили и безответственным равнодушием. В те времена папки с делами лиц, зачисленных в аспирантуру, посылались для утверждения в столицу. Министерская тягомотина ставила молодые таланты в положение хуже перепелиного: «и взлететь боязно, и сидеть опасно». Стипендия не начисляется, а устроиться даже на временную работу не положено. Да еще дрожь в хвосте: вдруг да в верхах не понравится биография или богоданные предки. Отдел аспирантуры находился под покровительством проректора по науке. Как-то два или три дела намертво застряли в бюрократическом лабиринте. Все сроки вышли, а ответа нет, как нет. Ехала в Москву Наталиус. Мама взмолилась: «Наташа, зайди, разберись!» Наталиус зашла, обстоятельно взялась за допрос. После долгих отнекиваний: «ничего не знаем, ничего не получали», одна из сотрудниц вспомнила, что во время побелки папки с делами складывали на шкаф. Наталиус умела мыслить не стандартно: «А ну-ка, заглянем за шкаф!» и самолично отодвинула оный. К ее ногам так и посыпались исчезнувшие папки, с томскими делами в том числе. Пристыженные бюрократки прокрутили утверждение в рекордный срок.


ДРУЗЬЯ ПО ХОББИ


Моя людебоязнь была отнюдь не абсолютной. Сохранилась дружба с Лидочкой Абрамович, снабжавшей меня лекционными конспектами. Правда встречались мы редко, но на все ее дни рождения я продолжала откликаться поздравительными стихами. Я по-прежнему дружила и со Светланой Ногиной, тогда студенткой химфака ТГУ. С ней и со Стасиком Юринским мы ходили на уроки рисования к художнику Вадиму Матвеевичу Мизерову. Рисовали гипсовый бюстик, чучело глухаря, натюрморт (плетеная корзинка рядом с большой бутылью черного стекла). Гипс делали в карандаше, а глухаря и натюрморт - углем, работать с которым нам всем очень понравилось. Вадим Матвеевич научил нас делать из скрученной бумаги мягкие палочки с заточенными концами. Очень эффектно получались блики одним мазком резинки. Вроде возились и с акварелью. Вадим Матвеевич по блату помогал нам приобретать нужные материалы, карандаши, краски. А во время уроков много рассказывал. О Сурикове (своем любимце), о разных приемах художественного мастерства, случаи из своих охотничьих похождений. Рассказчик он был что надо, Стасик иногда, уйдя в слух, замирал и переставал работать, за что получал нагоняй от Вадима Матвеевича. У меня уши и язык работали одновременно с руками, так что мне дозволялось активно включаться во все беседы.

Летом мы со Светкой самостийно рисовали на пару разные натюрморты. Помню эффектную композицию из металлической сахарницы и двух стеклянных вазочек - большой гладкой и маленькой граненой, установленные на куске стекла. Написала я акварелью и два осенних этюда, виды из окна на деревья горсада.

Бегала я на Мизеровские уроки охотно. Но как-то, застряв в очередной книге, никак не могла оторваться. Мама случайно оказалась дома. Она увидела мои потуги, взяла у меня из под носа книгу, унесла к себе. Я обиделась: насильно никуда не пойду! Демонстративно завалилась на койку носом к стене. Страдала. Мама, умница, все поняла, принесла книгу, молча положила на стол. Я в темпе собралась, рванула на урок. Опоздала, конечно, хотя и не очень. До сих пор с уважением вспоминаю мамину принципиальность: никогда никакого рабского принуждения и никаких назидательных бесед.

Где то в это же время я рисовала для Марии Петровны большой плакат на древнеримские темы и расписывала ее методический кабинет: изображала в верхней части стены какие-то египетские иероглифы. За эту возню мне, кажется, даже заплатили.

Мария Петровна продолжала удостаивать нас визитами. Как-то, когда я читала ей вслух Ростана (про автомобильную прогулку олимпийской команды), пришли Светлана с Наташей. Я предложила им раздеваться и присоединяться к Марии Петровне, сама же вернулась к исполнению... Читаю, читаю, а девочек нет, как нет. Оказалось, Ростаном и олимпийцами они не соблазнились, а от общества Марии Петровны предпочли удрать куда подальше. Будто обиделись, что я бросила их раздеваться самостоятельно. Наташа Аверичева в Томске бывала вроде наездами. Но всякий раз я охотно с ней общалась, хотя в этот период она жила, как правило, не в горном у Кельдюшевых, а на Карла Маркса, почти у пристани в семье другой своей родственницы - Ариадны Кирилловны. Не ближний свет, но для милого дружка и семь верст не околица!

Через Светку я познакомилась и с Лялей (Вероникой) Стариковой, которая надолго сделалась моей неизменной подружкой по катку. Вообще- то я, как и вся томская детвора, начинала кататься на улицах, прикручивая «Снегурки» к валенкам. Это развлечение продолжалось где-то до шестого класса. Интерес к конькам у меня возобновился после американского кинофильма «Серенада в Солнечной долине» под лозунгом: я хочу, и я буду кататься, как Карен (героиня фильма). Таких высот я не достигла, по тогдашним меркам дотянула примерно до третьего разряда. Первые эксперименты я проводила, залезая темными вечерами через дыру в заборе на теперешний стадион «Труд», где было ледяное поле, чаще всего заснеженное. Были у меня тогда ботинки с хоккейками. Потом начал официально работать каток на стадионе «Динамо», ныне не существующем. На его месте сквер, дополнивший издавна существовавший на площади Революции (Соборной). Там я научилась ездить задом и с ходу поворачивать. Иногда каталась даже с мальчишками. Потом мама откопала свои старые фигурные коньки, и я стала овладевать новой техникой. К этому времени относится и мое знакомство с Лялей. Вдвоем мы регулярно (через день) пропадали часа по два на катке. Освоили перекидной прыжок (испанку), циркуль, реверанс, пистолетик. Площадки для вычерчивания фигур, что в то время полагалось главным, на томском катке не было. Мы обычно ехали в общем потоке по кругу, держась за руки, и поочередно выпрыгивали испанкой, разворачиваясь по спирали, так что в итоге менялись местами. Танцевали что-то вроде вальса (тройками). Получалось и какое-то подобие русской пляски. Особенно хорошо она выходила у Ляли. Ляля потом освоила даже волчок - предмет моих снов и мечтаний. В целом наши экзерсисы напоминали зачаточную форму танцев на льду, которые сейчас пользуются такой популярностью.

На каток мы мчались, невзирая на погоду и календарные даты. Как-то пятого декабря (День конституции) в морозец под тридцать мы заявились к вратам заветного рая. Сторож набросился на нас с ворчанием: «Все нормальные люди культурно празднуют, а вас нелегкая на каток принесла». Мимо как раз шествовал такой культурно празднующий. Морда красная, грудь нараспашку, движение по сложной синусоидальной траектории. И смех, и слезы.

Пыталась я приобщить к катку и Светлану с Наташей. У Светланы, вероятно, было что-то неладно с вестибуляркой. Не только ноги разъезжались в разные стороны, но и сама она неизбежно кренилась на один бок. Так что ничего путного из моих уроков не получилось. Наташа каталась нормально, но в Томске она бывала вроде как наездами. К тому же в одном из наших походов у нас украли валенки, неосторожно зарытые в снег вне нашего поля зрения (вешалка почему-то в тот день не работала). Наташе дома здорово нагорело, что сильно охладило ее энтузиазм. В итоге всех переборов единственной моей партнершей твердо оставалась Ляля.

Уже потом, будучи в Ленинграде на практике, дипломировании и в аспирантуре, я просочилась в секцию фигурного катанья ЛГУ. Занимался с нами Климов, мастер спорта. Он помог мне приобрести нормальные современные коньки с ботинками, подарил книгу Панина в обмен на мои записки-конспекты с чешского руководства, присланного нам с Лялей в Томск тогдашними чемпионами страны в парном катанье из Москвы. Выйдя замуж, я попыталась пару раз вытащить на каток мужа, но вскоре плюнула на эти попытки. «Динамо» снесли, а на «Труде» мне было как-то неуютно. А Лялька, которая в мое ленинградское отсутствие на каких-то доморощенных соревнованиях крутила волчок, уехала в Новосибирск.

Много позже появились детские площадки. На первой занималась, и весьма успешно, моя падчерица Рита, а когда подрос мой сын Борис, я его устроила в секцию горсада, где была тренером дочка Миши Куваева. Сейчас все варианты конькобежных радостей захирели и сошли на нет. Для любителей зимнего спорта остались возможности только лыжных походов.

На лыжню я пробовала выйти еще в свое пребывание в Ключах, вероятно зимой сорок шестого. Лыжи у меня были широкие, лесные. По ровному месту, даже по целине (никаких проложенных лыжней и в помине не было) худо-бедно получалось. Но я-то мечтала о спусках с гор. Да не как-нибудь, а с поворотами. Занозой в сердце сидела все та же Карен. Однако даже примитивные спуски не получались. Я выбирала овражек, ехала вниз и профилактически испуганно садилась на пятую точку. Когда как-то, пересилив инстинкт, я не пожелала приземлиться, то мгновенно оказалась мордой в снегу. Лыжи носками зарылись в сугроб, что и придало мощный вращательный импульс связанной с ними моей персоне. Да и как могло быть иначе? Без лыжни, да по нашим глубоким снегам лихой спуск возможен разве что на «ракетках».

В Ключах я жила в комнате, заполненной сплошь университетскими бабами от уборщиц до студенток. В частности там отдыхали две мамины дипломницы: Рита Ревердатто и Вера Ломако. Случайно я завела разговор о кошках. И тут выяснилось, что наша знаменитая кошка Дымка, которая таинственно исчезла, оставив на погибель своих новорожденных котят, была украдена мальчишками для Риты. Имя кисы Рита узнала совершенно случайно. Ее мама, любуясь пушистой красавицей, сказала: «Смотри, она же не серая, а дымчатая, настоящая дымка!» Кошка немедленно подняла голову и мурлыкнула, отзываясь. Дымка долго и благополучно прожила у новых хозяев.

Самое сильное впечатление от Ключей оставила игра в жмурки, когда «старушки» (с моей тогдашней восемнадцатилетней колокольни) лихо увертывались между кроватями и даже ползали на четвереньках, изредка взвизгивая: «девочки!».

Кроме Светки и Ляли была еще Анечка Мощицкая, культ которой я старательно поддерживала даже в условиях резкого сокращения контактов. Она по справедливости пользовалась репутацией первой красавицы, а создаваемый мною имидж неотразимой королевы Марго только усиливал ее врожденную сексапильность. Сколько нелепых конфликтов было у нее потом из-за инстинктивной враждебности любого женского окружения! Парни слетались к ней как осы на мед, а ей нравилось «вкручивать шарики» всем подряд, что, естественно, не приводило в восторг женскую половину любой компании.

С давней (еще по третьему классу) моей подружкой Верочкой Шмаковой я встречалась редко. Традиция совместных загородных походов была утрачена в лихоманке военных лет и заново не возродилась. Верочка успешно училась в мединституте, у нее появились подружки - коллеги по профессии. Общих хобби у нас не было. От старых тесных контактов осталась только взаимная приязнь, радость случайных встреч, несколько фотографий с трогательными надписями и... профессиональные услуги Верочки кошкам Марианны Сергеевны в редких экстремальных ситуациях.


НАША КОМПАНИЯ


Мальчишки оптом и в розницу начали появляться весной сорок шестого: выписывались из госпиталей, демобилизовывались. Из нашего класса благополучно вернулись: Тяба Малышев, Юра Филиппов, Коля Прибытков, Вася Попонин, Шура Колосунин, Вячик Покрышкин... наверное, и другие, мне мало известные. А Юнка Шахов, так отравлявший наше со Светкой школьное бытие, погиб на фронте. Погиб и Ганс Пинегин, ставший для меня предлогом для первого взрыва влюбленности.

Однако ядром так называемой «нашей компании» послужил не наш класс, а двор политеха, где проживали родители «компанейцев». В компанию входили: Светлана Ногина и ее старшая сестра Люся, которая училась на биофаке ТГУ у Лидии Палладиевны Сергиевской, а потом работала у нее в гербарии. Входили Люсина одноклассница, тоже Люся (по паспорту Ольга) Бетехтина, студентка геологоразведочного факультета ТПИ (так называемая энергичная особа) и демобилизованные Юра Филиппов (он же хам и повидло) и его кузен Рэм Вицын, живший в семье Филипповых. Рэм (Революция, Электрификация, Мир) был старше Юры на два или три года, бешено увлекался спортом, играл в футбол и в хоккей. Юра тоже играл, но на саксофоне. Не помню, про кого из кузенов утверждалось: «любит шарики вкручивать девочкам». Подозреваю, что оба были «на уровне». Однако Рэм к моей рифмованной характеристике сделал поправку: мол, все так, но жене изменять он не будет. Входил в компанию и Вова Молчанов, раненный под Будапештом кавалер нескольких военных орденов. Осколком снаряда ему раздробило головку бедра. Госпитальные хирурги даже не попытались ее «склеить», а до протезирования этой детали скелета оставалось еще много десятилетий. Вова ходил с палочкой, но рвался на геологоразведочный факультет. Несмотря на увечье, он таки туда попал: учли заслуги его покойного отца, профессора ГРФ. Примыкала к компании политеховцев и Наташа Аверичева в периоды, когда она появлялась в Томске. Жалостливые девчонки вытаскивали иногда и Женю Маракуева с его баяном. Уже на территории Германии он вместе с другими юными оболтусами соблазнился немецким трофейным спиртиком. Спирт оказался метиловым. В результате победной попойки слепота на всю оставшуюся жизнь.

В разбросанную по Томску диаспору кроме меня входили Анечка Мощицкая и Томочка Любимова. Анечка училась в пединституте на факультете иностранных языков, к впитанному с детства немецкому добавляла перспективный новомодный английский. Томочка училась в мединституте, была «чуть полна» и соответствовала аксиоме: «Если слона булавкой уколешь, то он и то почувствует, а нашу Тому хоть топором руби». Проявляла она, случалось и потрясающую наивность, покупаясь на любые примитивные розыгрыши. Анечкина мама, глазной врач, обвела мне глаза зеленкой. Я Томочке объяснила, что моя мама привезла из Москвы новинку косметики: глаза обводятся полоской под цвет платья. «Видишь, у меня платье зеленое?» Томочка побеспокоилась, не вредно ли? «Нет», ответила я и призвала в свидетельницы Анечку. Та с готовностью подтвердила: «Мама сказала, что не вредно». - «А красный в том наборе есть? У меня красное платье. Дашь помазаться?» - «Разумеется!» С Томочкой и независимо от нее в компанию входил ее кузен Гена Адамович, сын Александры Александровны, некогда обучавшей нас литературе. Девочки относились к нему с предвзятым неодобрением: отвращал странный, почти кирпичный цвет его лица.

Временами бывала у нас и Тома Черепанова, тоже медик. Из мальчиков захаживали Вася Попонин и Тяба Малышев. Кажется, бывал и Коля Прибытков. По политеховским связям летом сорок шестого присоединились отпускники морячки Сергей Шахов и Зум (Зумреддин - незаконное чадо профессора из горного корпуса, где жили родичи Наташи Аверичевой). Фамилию его я не помню. Этот парень восточного типа, высокий, с огромными черными очами прекрасно танцевал и усиленно обхаживал миниатюрную Светку Ногину. Последнее обстоятельство не мешало ему при случае целоваться с Томочкой Любимовой. Если верить свидетельству Марианны Сергеевны, именно эту парочку она спугнула ночью в нашем коридоре. «Ах, Альфочка (кошка) такая тяжелая, наваливается на ноги. Я встала выкинуть ее в коридор, а там...» Мама на донос отреагировала просто: «А когда же целоваться, как не в молодости?»

Несколько раз в нашей компании появлялся и Аркаша Осипов, брат Светланы Осиповой, с которой я сдружилась на уроках санитарии в девятом классе.

Сборища происходили у меня или у Светки. Некое торжество было однажды у Филипповых. Возможно, были встречи и у Мощицких. Я на них, как правило, не присутствовала.

Светлана и Наташа на пару образовывали «отдельную фракцию». Был даже какой-то презент Юре Филиппову с надписью: «Хаму и повидлу от отдельной фракции». Светлана в те времена любила поспать и пользовалась любой возможностью погрузиться в объятия Морфея. Перечисляя свои деяния в периоды бодрствования, обязательно отмечала: «злилась». На что и почему - не выявлялось. Наташу не зря прозвали «тридцать три несчастья». Кого бы еще могла искусать бешеная собака в Москве на Собачьей площадке? У кого бы могло сгореть три литра спирта, аккуратненько разливаемые в пол-литровые банки на лабораторном столе при полном отсутствии спичек? Конечно же, такие страсти могли приключиться только с Наташей. Разнообразные проколы замнем для ясности, это «мелочи жизни».

У Светланы была так же подружка Леля (маленькая). Она бывала только на сборищах, происходивших у Ногиных. Была еще одна Леля (большая). Кажется, это была подружка Люси.

У меня к тому времени появился патефон и какие-то танцевальные пластинки. Крутили музыку, танцевали, играли в моргалки, в подкидного дурака, трепались, Люська Бетехтина гадала на картах. Кроме традиционных вальса, танго и фокстрота осваивали снова входившие в моду польку-бабочку и краковяк. Самым умелым танцором считался Вася Попонин. Однако мне казалось, что Вася танцует краковяк «вполноги» без надлежащей удали. Свое понимание танца я продемонстрировала, сплясав за кавалера. Вовка Молчанов оценил мои старания коротко: «лихости больше». Как реагировал Вася, я забыла.

По инерции военных лет я часто танцевала за кавалера. Даже сшила себе костюм «прекрасного принца»: черные штаны до колен, просторную белую рубашку с пышными рукавами и круглым присборенным воротником. Костюм дополнял широкий пояс-кушак. Правда на наши вечерки я предпочитала одеваться девочкой.

Расцвет компании пришелся на конец весны - лето сорок шестого. Потом мальчишки, оформив школьный аттестат через экстернат, разбрелись по разным факультетам и вузам, обзавелись новыми друзьями, и «наша компания» понемножку рассыпалась. Остались только некоторые «парные» связки, такие как «отдельная фракция».

У меня с Наташей тоже установились особые доверительные отношения. Как-то мама откуда то принесла книжку Борисова «Волшебник из Гель-Гю». Я в нее врубилась и обалдела. Читала взахлеб, возлетая все выше и выше в эмпиреи восторга. Хотелось немедленно творить чудеса. Была весна, и ранетка, посаженная еще бабушкой Таней, стояла в белой кипени. Я надрала большой букет и рванула к Наташке, излить переполнявшую меня радость. В голубом платье, белой шляпе с большими полями, в белых туфельках, с белым букетом в руках, с блаженной улыбкой на губах, с сияющими глазами, с сердцем переполненным восторга. По Ленинскому я не шла, парила благодатной феей. Кажется, на меня оглядывались. С Эвереста райского блаженства я ничего не замечала. А Наташка оказалась впряженной в какое-то домашнее занудство. И серенький песочек бытия засосал водопад моего вдохновения.

С энергичной особой, сиречь Люсей Бетехтиной, я сдружилась несколько позже. В ней меня привлекала и любовь к поэзии (Люся меня познакомила со стихами Вадима Шефнера), и профессиональная геологическая образованность. «Основы геологии» Обручева входили в число моих любимых книг. Потом появился Юра Казанцев (будущий Люсин муж), и мои контакты с суперзанятой Люсей резко сократились.

Образовались и «гетерополярные» связки. Люся Ногина вышла замуж за Рэма Вицына. Вовка Молчанов года четыре настойчиво осаждал Анечку Мощицкую. А я тоже года четыре маялась от несчастной любви к нему. Такой вот получился незамкнутый треугольник.


МОЯ ЛЮБОВЬ


...Она явилась утром ранним

Предтечей ласкового дня,

Но не сдержала обещаний,

А только мучила меня.

Влюбленность в девятнадцать лет опаснее невинных увлечений более юного возраста. Сколько стихов написано, сколько острых переживаний, вплоть до изгрызенной спинки стула! Вовку, когда он появился в Томске, девочки из «нашей компании» повели знакомиться сначала с самой красивой (Анечкой), и только потом с самой умной (таковой считалась я) представительницами компании. При этом девчонки воззвали ко мне умолительно: просили разгадать технику исполнения карточных фокусов, которыми Вовка задурил им всем головы. Фокусы я разгадала, не с ходу, конечно. Пришлось пошевелить извилинами. Но тогда меня еще не зацепило. Первая мысль о Вовке, как о возможном «предмете чувств» просочилась вроде на стадионе, куда меня «за компанию» затащили болеть: играла команда Рэмки Вицына. А потом пошло по нарастающей. Еще бы: куча плюсов. Происхождение - профессорский сынок, рвущийся в геологию. Внешность - высокий, стройный, широкоплечий, черноглазый и темноволосый, ну прямо принц из стихов Теффи. К тому же мастер на все руки: и паять, и слесарить, и столярничать. Были и отрицательные моменты. Он вырос в многодетной семье, где мама была хозяйкой, рукодельницей, словом, прежде всего и главное - женщиной. А я искренне полагала свою маму прежде всего профессором, а потом только мамой. Так что наши взгляды на роль и положение женщины в семье в корне различались. Я утверждала примат общечеловеческих качеств и достоинств. А специфически женским или мужским добродетелям отводила второе место. Он же с высоты своего старшинства (в два или три года) и фронтового опыта полагал, что женщина должна быть прежде всего женщиной. Сейчас то я вижу в этом утверждении некую сермяжную правду. Увы, даже самая возвышенная любовь зиждется на инстинкте вожделения. А с биологической точки зрения большего и не требуется, поскольку «цель жизни - сама жизнь».

Было всякое. И вечерка «от семи до семи», на которой не было Анечки, и мы с Вовкой ночью ставили на кухне самовар. И несколько прогулок, в том числе по сорокаградусному морозу в фильдеперсовых чулочках и коротенькой белой шубке. Бегала я однажды от неодолимой тоски к нему домой, просила починить форточку, хотя, честно говоря, и сама бы справилась. Он охотно пришел, помог, поудивлялся дотошному порядку в моем инструментальном шкафу. Поболтали... Был и день рождения (чей?) у Филипповых, где Вовка читал нам с энергичной особой (Люся уверяла, что мне) Пушкинского «Гусара». Было, по дурости, и наивное стремление выпендриться, переплюнуть. Светка рассказала, что Вовка подарил Анечке на день рождения (меня там не было) самодельную шкатулку с выжженным узором. Пусть! Я мастерю и дарю (на Светкин день рождения?) тоже самодельную изящную коробочку с туфелькой на крышке, в которой, как в лодочке, стоит и гребет «камышинкой» кот в сапогах... Вот уж, что называется, полное непонимание мужской сути! Только много лет спустя я постигла, что мужики ловятся прежде всего на умильное благоговение и откровенно оголтелую лесть, особенно если восхищение их достоинствами написано на очаровательной мордашке. Оценить человеческие качества и обаяние личной индивидуальности представительницы прекрасного пола способны только немногие очень умные и, как правило, уже опытные мужчины.

Поначалу я по наивности лелеяла агрессивно-оптимистические надежды - отбить! Только как это делается, я не знала. Я и флиртовать-то не умела, считая зазорным беспричинное кокетство. К тому же сама провоцировала преклонение перед «королевой Марго». Анечка охотно принимала настырное Вовкино ухаживание, но сама, по-видимому, серьезных чувств к нему не питала, судя по позднейшим обмолвкам Моти Борисовны, Анечкиной мамы. Главной препоной выставлялась, похоже, его хромота: ни потанцевать, ни на лыжах сходить... Только Наташа Аверичева мудро угадала: Анечка ждет еврея. Такой потом и нашелся. Трепали, что не он за ней, а она за ним бегала. Что не помешало Анечке говаривать о своем муже снисходительно пренебрежительно. Впрочем, до Анечкиной свадьбы было тогда еще далеко.

Перед «нашими» я маскировалась, кокетничала с Юрочкой, не считая грехом морочить голову этому ловеласу. Но перед Вовкой, как мне казалось, не таилась. Хотя и знала твердо, что «Брюньоновой женой» не буду. Пыталась как-то проконсультироваться с отчимом. По стеснительности предложила ему посмотреть несколько «дневниковых» записей. Он сунул было нос, но тут же отказался, мол, это слишком личное, не для чужих глаз. А объяснить, что жду от него совета, я не сумела.

Исповедалась Наташе Аверичевой. Но что она могла, когда сама страдала по Мише Дайчику, своему будущему мужу! А мама как-то вскользь бросила, что среди моих знакомых не видит для меня достойной пары. Не помню, по какому поводу я пригрозила, что выскочу замуж за первого встречного-поперечного. Мама на этот бзик совершенно серьезно ответила: «За кого угодно и как угодно, но только по любви». Встречные - поперечные, однако, почему-то не попадались. А в любви мне хронически не везло. Может быть, была права мама Люси Бетехтиной, посоветовав дочери: «Скажи Нине, пусть наденет очки, а то она пройдет мимо своего счастья». Интересно, кого она имела в виду?

Кто знает, как все обернулось бы, останься я в июле сорок шестого в Томске. Именно тогда завязывались и упрочнялись в «нашей компании» все любовные узелочки. Но мама получила путевки на «Чемал». Алтай, горы, путешествие... Как я могла отказаться? Тем паче, что в силу упомянутой разницы во взглядах свою судьбу с Вовкой и в мыслях не связывала. Да и была я тогда только-только «оцарапана». Это потом пожар разгорелся. Я поехала, а чтобы не «с глаз долой - из сердца вон» писала всем и каждому письма с дорожными впечатлениями. Ему - самое интересное. Хотя письма адресовались индивидуально, предполагалось, что читать их будут все вместе, всей компанией. Конечно же, перед ним выпендривалась! Потом эту пачку Александра Васильевна, Светкина мама, читала для собственного удовольствия: «Как интересно написано»!

Месяц долгий срок. То, что могло бы и не вырасти, пустило глубокие корни. Тут-то и началась моя мука мученическая.

Подговорив Томочку, тоже по кому-то страдавшую, я организовала рассылку писем a la Татьяна Ларина всем нашим мальчишкам. Нагрузку поделили «честно», выбрав желательных адресатов. Конечно, Вовке писала я, и это было единственное искреннее письмо изо всей моей «домашней работы». В розыгрыше потом мы признались: «Пришла в голову идея, исполни ее, сказал некто в древности, мудрец или идиот, история умалчивает». Ну и что толку?

Я могла бы, конечно, вспомнить мамин рассказ, как, будучи на Киевской конференции, она гуляла в парке с кем-то из коллег. По обычаям того времени под руку. Запнувшись на камешке, мама невольно прижалась к своему спутнику. Кавалер дорожное происшествие не заметил, а его последствие расценил как аванс в свою пользу. И начал так пылко ухаживать за своей дамой, что мама, в конце концов, полюбопытствовала: с чего бы вдруг? Вообще то она умела удерживать мужчин в границах дружеских деловых отношений, хотя изначально любой был готов стараться, только помани. У меня таких «начальных условий» не было. Обделила меня природа пресловутой ewig Weiblichkeit.

Промаявшись зиму, летом сорок седьмого после случайной прогулки я решилась и, прощаясь с ним в сенях, сказала: «Можно я тебя поцелую?» Он ответил: «Не стоит, Ниночка, не стоит». Я взлетела по лестнице с полумертвой душой. А дома меня ждала мама... Надо бы мне ей исповедаться, может, и помогла бы. А я как закаменела. Вот тогда-то и пострадал стул. Зубы еще были...

А назавтра или через день он вдруг зашел: вроде денег занять до стипешки. Я была сама не своя. Неужели он не понимает, как мне трудно с ним просто так разговаривать? Чувствовала я себя униженной, несчастной и донельзя уродливой. Через день встретились у Светки. Вернул деньги. Зачем, спрашивается, приходил? За деньгами или посмотреть, как я пережила полученную оплеуху?

Уезжая в Ленинград и полагая, что в Томск я больше не вернусь, я оставила ему через Светку свою фотку с надписью: «От девушки, которая когда-то очень сильно любила тебя, о чем ты вспомнишь, быть может, когда тебе будет под пятьдесят».


Tempora mutantur et nos mutantur in illis.

Уже весной пятьдесят первого, будучи на дипломировании в Ленинграде, я млела перед красновато карими очами Карена Тер-Мартиросяна, небрежно выдававшего мне необходимые элементы теории групп. Предмет был, что надо - будущий академик. Да только, увы, вполне женатый. А осенью появился на сцене сначала Володя Ш. из клана астрофизиков, а потом и мой суженый.

Когда я, будучи уже замужем, случайно встретила Вовку в учебной части ТГУ, по слепошарости не узнала. И ничего мне сердце не подсказало. Он окликнул, поздоровался. А уже под шестьдесят проснулась ночью от нелепого сна, повтора кошмара-надежды девятнадцати лет. И такая боль нахлынула. Не любовь, не воспоминание, пережитая некогда боль...

Ах, как призывно пахнут травы,

А ночь вокруг чернил черней,

И я брожу во сне лукавом

Полями юности моей.


Ползет туман, грибам раздолье,

Года зашли за шестьдесят,

А сердце колет той же болью,

Как сорок лет тому назад.


Белеет иней сединою,

И зря дрожит и плачет вновь,

Воспоминанья беспокоя,

Давно изжитая любовь.

............


Но помнят травы ласку лета,

В них аромат былой весны,

И в памяти рубцы и меты

Порой раскапывают сны.



ЧЕМАЛ


Конечно, это было здорово! Да еще как раз Мария Петровна подарила книгу рассказов Ефремова. Ак Мюнгуз, озеро Дены Дерь... Это же Алтай или его предгорья. Уже сама дорога из Бийска в кузове грузовика, мчавшегося по Чуйскому тракту - полный восторг и обалдение. Ветер несет в лицо горячий воздух, настоянный на травах. А бескрайняя степь постепенно вздымается холмами. Они становятся все выше, обрывы по сторонам шоссе делаются все круче... А небо над головой бездонно синее.

Сам курорт - сказочное местечко. Он расположен на берегу Чемала почти у самого впадения его в Катунь. Серия коттеджей живописно лепится на склонах правого берега Чемала, струящего по камням хрустально прозрачную синь. Вода ледяная, кажется плюс четыре по Цельсию. И течение: чуть выше колена, сбивает с ног. Кое-где у берега можно найти ямки, где сразу глубоко. Там надо цепляться рукам за ближайший валун и... в ямку бух! Макнуться и сразу обратно. Только пока доберешься вверх на горку к дачке, снова жарко. Солнце палит нещадно.

Томской профессуре: дамский триплет с физмата и я иже с ними, Кузнецов и Водопьянов соло, Савиных и Фетисов с семьями плюс какой-то медик из Новосибирска (тоже соло) отвели отдельную привилегированную дачку. Там же была зала, где проходили наши трапезы, и где отмечали именины Владимира Дмитриевича и Елены Фетисовой. Мама, Наталиус, Мария Александровна и я обитали в большой угловой комнате, выходящей на веранду рядом с залом. Остальная компания размещалась на втором этаже. Я туда не заглядывала.

Кроме усиленного изучения окрестностей в компании и соло, я штудировала очередной кусок общей физики (кажется, раздел колебания и волны), учила стихи из найденной на холмах слегка подмоченной карманной антологии, декламировала высокоученому трио Толстовского «Василия Шибанова», начертила наше жилище по всем правилам перспективы, наверное, что-то читала (на курорте была библиотека). Была и какая-то лавчонка, где я покупала маленькие флакончики духов «Кармен». А Мария Александровна ворчала, что я духами злоупотребляю: «Зачем же задницу-то обливать духами!»

Ходили мы к устью Чемала, потрясенно любовались четкой линией раздела синей чемальской воды и мутного потока бешеной Катуни. Водопьянов, демонстрируя свою удаль перед томскими артисточками, тоже отдыхавшими на Чемале, сунулся было проплыть... Течение сразу подхватило, понесло. Да еще камни. Еле выбрался, какая уж тут удаль! Хорошо, что хоть жив остался. Не зря Катунь прозвали бешеная, бешеная и есть. Обитательниц нашей комнаты вполне устраивал сравнительно мирный Чемал.

Была еще одна экскурсия, тоже вроде к Катуни, но в другое место, чем-то замечательное, сейчас не упомню чем именно. Залезали мы с мамой и Наталиусом и на «Верблюда»: горку, на которую потом восходили все маршрутные туристы. Ох, и обгорели мы в этой экспедиции! Я особенно. Спала на животе, спина намазана сметаной, кожа слезает клочьями. Жуть!

Хаживала я и соло вдоль какой-то речушки, либо Чемала, либо его притока. А как-то раз сманила туда весь профессорский триплет. По какому-то ущельицу свернули от потока в горы. Я-то облизывалась добраться до «Крестовой». Эта гора считалась самой высокой в окрестности курорта. Мама тоже любопытствовала. Вот мы и полезли понемножку полегоньку. Благо никакой чащобы, травка, кустики, иногда отдельные деревья, камни. Постепенно склон сделался круче. Мария Александровна забастовала: дальше не пойду! Мы с мамой ей напоминали: спуск опаснее подъема. Шли же без дороги. А наверху наверняка найдем тропу. По ней и спустимся. Дольше, но безопаснее. Убедительными оказались не наши доводы, а обнаруженная на склоне спелая клубника. Клубничный аргумент оказался решающим, и мы двинулись дальше, срывая на ходу спелые ягоды. Последнее препятствие в виде почти полутораметрового обрыва взяли штурмом. Мы с мамой вскарабкались самостоятельно, Наталиуса подтянули за руку, а Марию Александровну выволокли всей командой.

И вот мы наверху. Плоская вершина, даже на вершину-то не похожая. Лиственницы торчат, и тропинка петляет. Для пущего впечатления налетела тучка, разверзлись хляби небесные. Хлынуло так, что мы еле успели раздеться и припрятать одежду под пятой точкой. Хорошо хоть сеанс был короткий. Снова выглянуло солнышко, и мы бодро двинулись по постепенно расширяющейся тропке. Вышли на дорожку, потом на дорогу и спустились к курорту, сделав порядочный крюк.

А там уже полный переполох. На обед мы опоздали, В.Д. чуть ли не в истерике: еще бы, три четверти физматовской профессуры исчезли неведомо куда! Шум поднял, администрацию переполошил... А мы тут как тут. Только жутко голодные.

Другое «ЧП» на нашей дачке случилось, когда В.Д. и Водопьянов слиняли на пикник с артисточками. Наш мажордом почему-то решил, что в пикнике участвуют все обитатели подведомственной дачи. Так что, когда остальные жильцы явились на обед, стол оказался удручающе пустым. Савиных отправился выяснять сие странное обстоятельство. Были ахи, охи, извинения, шпильки в адрес лихих ловеласов. Конечно нас, добродетельных, накормили, хоть и без привычного изыска.

Курорт имел в своем хозяйстве табун лошадей, кумыс подавался ко всем трапезам. Я пристала к маме, она провела агитацию медицинской компании и организовала верховое турне. Увы, не на Кара-Кольское озеро. Туда было далековато, и дорога слишком трудная и для лошадей, и для неумелых ковбоев. Но куда-то мы все-таки съездили. Какое это было для меня разочарование! Дойные кобылки отнюдь не рвались демонстрировать прыть. Плелись и плелись, опустив головы ниже колен, тряской трусцой. А наши пародии на костюмы для верховой езды! Не знаю, как другие, но я чуть не в кровь ободрала кожу на бедрах. Мама только посмеивалась. Она-то умела приноровиться к любому лошадиному аллюру и помнила «что почем».

А потом была обратная дорога. Чуйский тракт, ветер и запах полыни. Бийская база, где я осуществила переливание меда в четвертную бутыль. Поезд, где резались в «пантики». И долгое даже не воспоминание, а непреходящее очарование... Горы, журчание Чемала за окном. Синее небо. Солнце. И никаких комаров.


СВЕТЛАНОВ


О демобилизации и возвращении в Томск Светланова мама узнала еще на Чемале.

Алексей Васильевич Светланов уроженец Красноярска, в партии с семнадцати лет, вкалывать начал еще раньше. Ревизию Сталина в Сибири во время коллективизации оной пересидел на психе, куда загремел от острых впечатлений. Так что в опалу не попал, был направлен на рабфак и в ленинградский политехнический учиться на инженера.

Вступительные экзамены сдавал вдвоем с корешем. Физику дружки осваивали на слух: сидели на экзаменах и внимательно слушали, что отвечают удачливые абитуриенты на те или иные вопросы. С грехом пополам проскочили. С математикой номер не прошел. Однако в приемной комиссии учли выданные парням направления и рекомендации и приняли пролетариев условно, потребовав залатать дыры к определенному сроку. Отломились корешам и путевки в Крым, в санаторий. Ответственные кандидаты в студенты даже к морю ни разу не спустились, сиднем сидели в санаторной келье, в песочек размололи гранит хитрой науки.

После такого штурма дальнейшая учеба пошла проще. Тем паче, что в ЛПИ руководство было не лыком шито, разбиралось, кому можно поручить обучать рабфаковских самоуверенных недоучек. Читать курс высшей математики назначили Кузьмину, соавтору известного задачника. Первачи, имевшие в те давние времена право голоса, возмутились: почему старшекурсникам лекции читают академики да профессора, а нам дали какого-то неостепененного? В деканате посмеялись над амбициями сопляков, но спорить не стали, дали академика. Прослушали недоумки лекцию академика, ни фига не поняли. Больно мудрено он рассказывает. «Дайте профессора!» Дали... Вроде понятнее, но та еще заумь... В конце концов, согласились на Кузьмина и сразу воспрянули духом. Все ясно, понятно и жуть как интересно. Кузьмин-то, излагая высокие материи, вкраплял всякие практические приемчики «на пальцах», не брезговал и математическим фольклором. Высшая математика, объяснял он, состоит из проблем разной практической важности. Есть такие разделы, которые инженеру приходится использовать чуть ли не каждодневно. И знать их надо назубок. Есть вопросы и проблемы, с которыми доводится сталкиваться раз в месяц, а то и в год. Здесь достаточно знать, куда посмотреть. Вот скажем, интеллигенту понадобилось дома гвоздь забить. Тут следует подумать: а где у меня в доме есть нечто молоткообразное? Наконец, многие немаловажные разделы математики в практике могут вообще не встретиться. О них надо иметь самое общее представление для цельности и глубины понимания, без которых невозможно творческое инженерное мышление.

Пройдя школу Кузьмина, вчерашние рабфаковцы свободнее воспринимали последующих, более академичных лекторов. Так что на старших курсах с пониманием внимали и профессорам, и даже академикам, которые под уровень слушателей не подлаживались.

В инженеры, однако, Алексей Васильевич не попал, а угодил в группу наиболее способных старшекурсников, которым предложили «пойти в теоретики». Элитарная группа взбунтовалась: хотим строить! На фига нам теоретическая заумь! Бунтовщиков пригласили к Кирову. Сергей Миронович воззвал к классовой сознательности. Поинтересовался: приходится ли инженеру пользоваться готовыми справочниками, таблицами, расчетными формулами? Приходится, согласились студенты. А кто эти справочники составляет? А если какая-нибудь контра? Какие могут быть последствия? Значит надо, чтобы в стране были наши пролетарские теоретики. Ясно? - Ясно, Сергей Миронович! Даешь теорию!

Так элитарная группа попала к Френкелю. Первоначальное враждебное недоверие очень скоро сменилось уважением и стремительно переросло в преклонение и обожание. «Нашего Яшу» любили истово.

По распределению Алексей Васильевич попал в Томск на кафедру теоретической физики. В активе ленинградская школа Френкеля, опубликованная в научном журнале статья. Чаяния и надежды.

В Томске Светлановы некоторое время жили в нашей коммуналке. Тогда-то я познакомилась с Тамарой, дочкой Алексея Васильевича от первого брака. Вторая жена Светланова, Любовь Наумовна Кругляк была очень милая женщина. Когда со второй попытки она родила дочку Нину, бабушка и мама снабжали ее литературой и советами, помогали с детским обмундированием. Помнится, я вышивала нагрудник с тремя поросятами.

Потом Светлановы обменялись с Савицкими и переехали в институтский дом на углу Киевской и Герцена. Ванной там не было, зато было намного просторнее. Младший ребенок, Илья родился, кажется, уже на Киевской.

В военные годы Любовь Наумовна с детьми жила на Советской, тоже в институтском доме. К ней приехала ее сестра с детьми, вроде эвакуировалась с Украины. В подвале этого дома зимой сорок второго - сорок третьего было коллективное овощехранилище. Когда именно Тамара уехала в Красноярск к деду и бабушке: до - или во время войны, я не знаю.

Быть ассистентом на кафедре теоретической физики, где почти вся нагрузка лекционная, каторга для молодого специалиста. Первые шаги на педагогическом поприще требуют огромного труда, пожирая энергию и время. А у Алексея Васильевича добавились нагрузки другого плана - член, а затем секретарь партбюро и парткома ТГУ, заместитель директора СФТИ. Поход с дефектоскопистами по транссибирской магистрали. На диссертацию все никак не хватало времени. Да и не было тогда в Томске руководителя и вдохновителя для оной. Тартаковский уехал в Ленинград, Иваненко в Томске не задержался. В команде теоретиков не было даже «первого среди равных». Дурандин, Ершов, Галахов, Жданов, Соколов - все молодые, все по-своему талантливые, у каждого свои задумки. Полагаю, что для них Светланов был слишком партийным и слишком руководящим. К тому же интересы Алексея Васильевича, судя по ленинградской публикации, лежали ближе к математике, чем к физике, даже теоретической. А НИИММ, где ему безусловно светило и понимание и, возможно, руководство, был, как известно, практически уничтожен.

А потом грянула война.

Я не знаю, почему доброволец Светланов не попал в сибирский фронтовой эшелон, а был направлен на Дальний Восток. Все четыре года он просидел на границе. Вдалбливал курсантам истпарт и строчил рапорты: прошу отправить на фронт, получая за каждый очередное взыскание. Потом была короткая японская кампания. Демобилизоваться удалось только через полгода. Дальневосточное сидение одарило чином майора и грибковым заболеванием: в землянках была непроходящая сырость, ступни ног покрылись незаживающими язвами.

Томск встретил Светланова прохладно. Константин Алексеевич Водопьянов, тогдашний заместитель директора СФТИ, отнюдь не рвался расстаться со своим тепленьким местечком, своего партийного предшественника опасался, содействовать и способствовать повышению научной квалификации оного не жаждал. На кафедре, где за годы войны установилось единовластие Жданова, стремление Светланова к собственной тематике тоже не одобрялось. Холодная война развилась на два фронта. В своей правоверной кировской принципиальности Алексей Васильевич говорил и действовал с лобовой прямолинейностью, перед начальством не благоговел, сотрудников, вежливо поджимавших хвосты перед руководящими лицами, именовал «учеными зайцами». Друзья и соратники по транссибирскому походу (Сапожников, Иванчиков...) были не у власти, могли только тихо сочувствовать.

А тут еще грибок. Носки вечером сдирались с кровью. Томские горе специалисты предлагали содрать кожу с ног до колена. И что потом? Спас, увы, не сразу, давний друг, Александр Борисович Сапожников. Как-то они вдвоем стали рассуждать. Раз грибок - инфекция, зараза, микроорганизм, значит, его надо убить. Чем и как? Самое сильное - жесткое излучение, рентген. Жена Сапожникова, рентгенолог, рассчитала потребную дозу, организовала сеансы в Штамовском.

Несколько лет спустя, приехавший к Евстолии Николаевне брат - специалист миколог, объяснил, что с этой мерзостью только так и можно бороться. Наталиуса, у которой обнаружились подозрительные пятна на пальцах ног, он от грозной напасти своевременно спас. Ноги под рентген, обувь в печку, чулки прогладить горячим утюгом. Так что Наталиуса минула чаша сия.

МАМИНО ЗАМУЖЕСТВО


Как и когда завязался мамин роман с Алексеем Васильевичем, я не знаю. Подозреваю, что еще до войны. Ибо писал он с Востока маме чуть ли не чаще, чем жене. Помнится, Любовь Наумовна заходила, интересовалась: нет ли вестей. Вдруг дали все-таки ход его рапортам, послали на фронт...

С осени сорок шестого Алексей Васильевич стал бывать у нас чуть ли не ежедневно. По маминой просьбе пару раз заглянул проведать меня, когда она была в московской командировке. Я как раз готовилась к экзамену по основам марксизма-ленинизма (фактически это истпарт). Использовала визитера, чтобы спросить непонятное. Кое-что он объяснил, кое-что «замял для ясности». Догадываюсь, что это были вопросы, относящиеся к милым «откровениям» Никиты Сергеевича, до которых было ой как далеко. Много позже я поняла, что Алексей Васильевич был из «правоверных» ленинцев и культ личности не одобрял. Еще в пятидесятом году он как-то заметил: смерть Сталина не будет катастрофой. «Это-то мы переживем!» Однако держать язык за зубами он умел, зря не возникал.

Экзамен я сдавала, скорее всего, Паулине Ивановне Скороспеловой. Мама потом передавала мне впечатления некой дамы от моего ответа. Похоже, сия особа ожидала узреть нечто донельзя избалованное и придурковатое и облегченно удивилась, услышав вполне толковое изложение положенной информации.

Внимание Алексея Васильевича к моим занятиям я восприняла с легким недоумением. И вообще была занята своими сердечными переживаниями, в мамины не вникала. Какое мне дело, кто к ней ходит и почему! А что на двери появился крючок - без разницы.

А ведь могла бы заметить ее болезненную заботу о внешности. На мамино горькое: «Старая рожа!», произнесенное при демонстрации перед зеркалом нового, очень красивого платья, коричневого с пестрой отделкой, я возмущенно вздыбилась: «Ничего подобного!» Я искренно почитала ее самой красивой женщиной, не замечая возрастных, право же пустяковых морщин. Лучистые карие глаза, очень светлые волосы, строгой лепки нос с едва заметной горбинкой (выросла, по словам мамы, уже на третьем десятке), чистый овал лица, великолепная фигура. После войны она пополнела, но все еще сохраняла изящную статность. С полнотой мама не боролась, возможно, надеялась, что сгладятся морщинки на щеках...

А уж то, что у нее безукоризненно красивые ноги, признавала вся лаборатория. Если бы пришлось рекламировать прибор с ножной педалькой, фотомоделью была бы мамина ножка (pied). В самом деле, стопа идеальной античной формы: высокий подъем, второй палец чуть длиннее первого и никаких шишек. По мнению Пушкина - редкость в России.

«....Только вряд

Найдете вы в России целой

Три пары стройных женских ног».

Мамины в эту тройку входили.

Косметикой она практически не пользовалась: чуть-чуть подкрашивала брови, употребляла губную помаду под цвет губ, так чтобы «подрисовка» была незаметна. Волосы, очень мягкие и тонкие, не допускали хитрой укладки. Только стрижка и перманент.

Не помню когда именно, недовольная своей прической «под одуванчик», она приобрела у знакомого парикмахера накладную косу, тщательно подобранную в цвет волос. Лабораторные дамы новацию дружно одобрили. А мне не нравилось. Беспричинно. Однако, снимок, где она с орденом и при косе, впечатляет.

Вот так я и хлопала глазами, ничего не замечая. Но как-то весной сорок седьмого мама подозвала меня и очень серьезно спросила: «Ниночка, мои дела складываются так, что я могу забрать Алексея. Как мне быть?» Я с юношеским радикализмом выпалила: «Конечно, забирайте. И вообще я буду почитать отцом любого Вашего избранника». Мама сказала: «Ну, это совсем не обязательно» - « А как иначе?» Я ведь когда-то и от кого-то слышала мамино замечание: не всякого, мол, можно дать Нинке в отцы.

Мне было поручено обеспечить необходимые аксессуары застолья. По городу я ходила со странным чувством: легкой зависти (меня-то в любви одолевало горькое невезенье) и умильной торжественности - не часто доводится дочке выдавать замуж любимую маму. Мама пригласила Наталиуса и Евстолию Николаевну. Обе восприняли новость без протеста, но и без энтузиазма. Наталиус понимала, что теряет любимую свою Ляльку. Евстолия Николаевна вряд ли одобряла мамино решение, предвидя множество негативных моментов.

Так у меня появился отчим. Вскоре я присвоила ему титул «папкин», а Наталиусу и Евстолии Николаевне навязала амплуа теток (они именовались тетя Наташа и тетя Толя, кажется только заглазно).

Через несколько дней Алексей Васильевич перевез в нашу квартиру свой письменный стол, книжную полку и книги. Потом они с мамой по всем правилам зарегистрировались. Мама воспользовалась свидетельством о разводе более чем двадцатилетней давности. Бумажка, к счастью, еще сохранилась. Какими документами оперировал Алексей Васильевич, не знаю. Может быть, не регистрировался ни с Любовью Наумовной, ни с Тамариной матерью. Сестра Алексея Васильевича, Анна, учившаяся, как и Люба, в ЛПИ, рассказывала, что ей с братом на старшем курсе выделили в общежитии комнатенку. И когда появилась Люба, была совершена «замена переменных»: сестра перешла на Любину койку в девичьей комнате, а Люба поселилась с Алексеем. А может быть, Алексей Васильевич оформил развод, как тогда полагалось, через суд.

Первое время мама с отчимом совершали в порядке вечерней прогулки турне по «пивоточкам». Потом мама к таким экскурсиям, похоже, охладела. Как правило, отчим работал ночами, запасаясь крепчайшим отваром плиточного чая: сказывалась привычка юности. За работой он почти непрерывно курил. И хотя его стол стоял под окном с открытой форточкой, все равно никотина в воздухе было сверх всяких нормативов. Как мама, привыкшая к свежему воздуху, спала в такой атмосфере? Вряд ли эту отраву могли компенсировать и еженедельные лыжные выходы «за зайцами» (одного бедолагу мне таки довелось обдирать), и летние речные турне.

Обласок появился в самом начале лета сорок седьмого. Пусть латаный, но со сделанными на заказ распашными веслами, легонькими и гибкими, из черемуховой древесины. Первоначальные заплывы по Курье сменились экспедициями на Зыряновские острова, где на Лохматом озере отчим рыбачил. Там я впервые узнала и мерзость комариной осады в закатные часы, и спасительный дымок костра, и умиротворенную утреннюю тишь, когда весь мир уже умытый, но еще сонный, и каждый солнечный лучик исполнен радости, а весло тихо всплескивает, и обласок невесомым чудом скользит по протоке.

Как-то, когда мама была в Москве, с нами плавал Левка. Пыжился, хорохорился и завалился дрыхнуть, свалив на меня и возню с костром, и варку похлебки. Отчим потом сказал маме, что у меня больше выдержки. Была и вылазка на Зыряновские смородинники уже с Тамарой. Ах, какой чудный куст кислицы мы обнаружили и алчно ободрали. Тары не было, ягоду ссыпали в пластиковый плащ. Что за дивный сок я отжала потом из этой смородины!

Запомнилась поездка со Светой Ногиной, когда вдруг подул сильный ветер, и пошла крутая волна. Какое-то время мы пережидали непогоду. Но время поджимало, отчим спешил. Он решился и направил нашу скорлупку через протоку, удерживая ее поперек волны. Наше трио парусило что надо, обласок летел по ветру, подскакивая на гребнях. Мигом перемахнули протоку и оказались у берега, где было потише, и волны шли под терпимым углом к нужному каботажному курсу. Только на этот курс обласок вышел кормой вперед. Так мы плыли некоторое время. Потом отчим скомандовал мне: «А ну, подгреби!» и резко крутанул кормовым веслом. Обласок сотворил изящный пируэт и заскользил дальше уже в нормальной позиции. Позже Света созналась, что весь заплыв тряслась от страха. А я сидела на веслах, гребла что есть мочи. Дрожать было некогда.

Лето сорок восьмого мама с отчимом провели на Коларовских островах. Гостила у них и Наталиус. Я тоже приезжала, но надолго не оставалась. Рыбалка меня не увлекала, а делать там больше было нечего. Островок был совсем небольшой. Однако как-то лунной ночью мама видела сквозь парусину, как некий лихой заяц, разогнавшись, заскочил на стенку почти до конька и медленно съехал вниз на хвосте в полной ошалелости.

Наталиус почему-то муссировала гипотезу о моей подспудной и неосознанной влюбленности в отчима. Бред собачий! Я тогда страдала по Вовке Молчанову, и если не была отмечена печатью единственной любви, многостаночницей всяко не являлась. К тому же отчим был, с моей точки зрения, слишком «от земли». От него буквально и фигурально несло мужиком. Одним словом: «герой не моего романа». Я даже удивлялась маминому выбору. Пусть все было в норме: и образование, и культурная шлифовка (как-никак Ленинградская обработка), и куча мужских умений, рыбалка, обласок, охота, лыжи, а с ними и свобода поведения на природе... Может, эта мужская таежная первобытность и пленила маму? Я-то была изнеженной горожанкой, алкала интеллектуальной утонченности. А ее-то, по-моему, в отчиме не чувствовалось. Музыка, стихи, живопись как-то оставались на заднем плане. Впрочем, помнится, отчиму очень понравились стихи Лебедева-Кумача: «Ничего, ничего, дорогая...» и читал он их вслух «на уровне». Словом, как уверяет Голсуорси, что очень мило в дочке, вовсе не прельщает в жене. Что вполне устраивает в отце, может казаться недопустимым в друге сердца.

Видел ли отчим во мне только дочку, только «тень богини», как он писал мне после маминой смерти, или воспринимал и как молоденькую особу женского пола, на его совести. Не мне разбираться в таких тонкостях, как библейско-сказочная тема вожделения отца к собственной дочери. Во всяком случае, портить маме жизнь мне и не блазнило. Но я была мамина, в мамином лагере против всех осуждающих, которые со мной отнюдь не деликатничали. Кидалась защищать и оправдывать, как умела.

Зато ехидничала, дразнила маму, мол, ей повезло вырастить дочку руками бабушки. Мне же такого фарта не светит. А мама на полном серьезе сулила доказать, что от бабушки профессора тоже будет польза. Человек предполагает...


ТАМАРА


Тамара приехала где-то под осень сорок седьмого. Она сразу поступила в техникум на геофизическое отделение. Я предпочла перебазировать столовую в свою голубую обитель, а Тамара обосновалась в освободившейся столовой. С моей легкой руки она стала называть мою маму мамой, и всю оставшуюся жизнь продолжала почитать матерью только ее, родную же матушку не любила, не уважала и именовала «родившая меня».

Приехала она с сильно задранным пролетарским носом, презирая «пресловутую интеллигенцию». Отец ехидно ее спросил: «А ты, студентка, кто? Сама интеллигентка...» На том Тамарины заскоки и кончились.

Мы с ней ладили, но к детской доверительности не возвращались. В «нашу компанию» она не вписалась, пусть и была на одной вечеринке. В домашние дела Тамара, как и я, не встревала. Хотя однажды готовила обед, спасая приболевшую тетю Лизу. Я по эгоизму постаралась удрать.

К вкусной беззаботице быстро привыкаешь. Блаженствовали мы до июня, кажется сорок восьмого, когда приехал Левка без карточки, и возникли еще какие-то хлебные трудности. Вроде глобально, по всей стране. Помню, как мы со Светкой, скинувшись, купили на уголке стакан кедровых орехов и молча жадно щелкали, пока не поднялись к нашим дверям. Тут нас прорвало: «Вкусные орехи!» «Жирные!» А ведь всего какой-то месяц тому назад я кидала в окошко уходившим Светке с Наташей сдобные булочки первомайской тети Лизиной выпечки.

Мама уехала в Москву, оставив минимум на питание. Тетя Лиза, привыкшая к широкому размаху, не сумела перестроиться. Я с ней поссорилась. Соседи намекали, что она доит маму без зазрения совести. Словом, по приезде мамы произошел «государственный переворот», и на кухне обосновалась наша старая знакомая Клавдия Алексеевна. Я сначала покомандовала, но быстро сообразила, что Клавдия Алексеевна прекрасно обходится без меня, и ограничила свою деятельность походами на базар. Ей в ее годы таскать с базара недельный запас было не по силам. Мы ходили вдвоем с Тамарой, провожаемые напутствиями: «Тащите барана за рога, а свинью за хвост!» Таких шедевров кулинарии, как при тете Лизе, мы уже не едала, зато мамины финансы перестали «петь романсы»

Упростилась и география квартиры. Клавдия Алексеевна привычно обосновалась на кухне, столовая вернулась на прежнее место, а Тамара с удовольствием перебралась в освободившуюся комнату, где квартировала тетя Лиза. Мама купила ей письменный стол, отдала платяной шкаф, а мне пришлось рисовать для нее настенный ковер на тему «что так жадно глядишь на дорогу» и протягивать бордюр из подсолнухов.

С Тамарой мы провернули глобальную кампанию по борьбе с тараканами. Методично проверяли все комнаты и шкафчики. Шустрых беглецов затаптывали и давили кто чем: Наталиус туфлей, я прихлопывала пресс-папье, Тамара била ладошкой. Кухонную утварь выжаривали на плите, плескали в углы и закоулки кипятком. Ах, как резво бросались в разные стороны откормленные пруссаки, когда мы встряхивали над полом очередные мешочки из тумбочек Марианны Сергеевны! Какое «жаркое» получалось на плите, куда ставились паровые утюги, кофейная меленка и прочие кухонные железяки, хранившиеся на полатях. По резюме Евстолии Николаевны: «Девчонки сами сошли с ума и свели с ума весь дом». Потом я развесила плакаты типа: «Ни капли воды отравившемуся таракану!», а Марианна Сергеевна по утрам старательно собирала расставленные на полу мисочки с отравой, дабы, борони господь, не пострадали кошки.

Возможно к этому периоду относится и появление Чертика Второго. Этого кроху Светлана и Наташа отобрали в каком-то общежитии у ребятишек, старательно закапывавших его в картошку. Девочки принесли его ко мне и выпустили прямо на письменный стол, по которому он тотчас жизнерадостно засеменил лапками. Вопреки опасениям дарительниц, котенок был принят в семью, окрещен в соответствии с окрасом и доверен нежной опеке Клавдии Алексеевны.


Окно Тамариной комнаты выходило на улицу, что помогло мне выкрутиться из довольно нелепого положения, в которое я попала по милости «энергичной особы». Было это еще в «доказанцевский» период где-то летом сорок восьмого. Шли мы с Люсей вниз по проспекту Кирова вдоль теперешнего студенческого общежития, спускались к Ленинскому. Так просто шли, без какой-либо цели. Вдруг догоняют нас двое военных. По погонам судя, лейтенанты медицинской службы. «Вы куда-то торопитесь?» Энергичная особа отвечает: «Наш поезд еще не ушел». Слово за слово, ведется беседа. Я иду молчком в полной уверенности, что это какие-то Люсины знакомые. Мало ли у нее знакомых, которых я не знаю.

Где-то на подходе к первой поликлинике отстает один из парней. Возле СФТИ Люська вдруг вспоминает про какое-то срочное дело. С ней это в порядке вещей. Я обижаюсь, что она оставляет меня со своим знакомым, никак его мне не представив. Но девочка я вежливая, офицер ведет себя прилично, идем дальше. Из трепа выясняется, что он грузин, военврач, воевал в Манчжурии: «Война это такой ужас...». Я патриотично дергаюсь: мальчишки из нашей компании от таких оценок воздерживались, а орденами не бахвалились. Помню, как Вовка Молчанов на мой робкий комплимент по поводу многочисленности его орденов сдержанно ответил, что ему просто везло. Воевал все время в одной части, дальше медсанбата не залетал. Потому и ордена, а то известное дело: с глаз долой, из сердца вон. На тех, кого эвакуировали в дальние госпиталя, представления к наградам писать ленились.

Я откровенно рассказываю о себе - имя, родители, учеба. Оказывается, я похожа на грузинку, к тому же имя у меня грузинское... «А откуда Вы знаете Люсю?» - «Какую Люсю?» - «Ну, Ольгу, которая сбежала, вечно занятую». Тут выясняется, что я фланирую по Ленинскому с совершенно незнакомым мужчиной. Ему где-то за 25, в Томске на повышении квалификации. И я ему ужасно нравлюсь. Сие объяснение происходит на деревянном мосту через Ушайку.

Ситуация меня и забавляет, и настораживает. Ссылаясь на позднее время, заявляю, что мне пора домой. «Разрешите проводить». Ладно, почему бы и нет. Все вроде нормально, но когда мы пересекаем пустынный сквер на площади Революции, рука поклонника оказывается у меня на талии. Сейчас-то такой способ сопровождения общепринят. Но не тогда! Не прерывая разговора, убираю его руку. Так повторяется несколько раз. «А грузинские девушки разве такое позволяют?» - «Нет». - «Чем же я хуже?» Наконец подходим к нашим воротам, входим в калитку. Допуская продолжение знакомства, называю номер квартиры. «До свиданья». Он загораживает мне дорогу, кладет ладони на плечи. Намерение яснее ясного. Позволить? Лицо красивое. Губы изящно очерчены. Но скольких он целовал? Мне кажется, будто у него грязь на губах. Я делаю шаг к калитке, выскакиваю на улицу. Он не удерживает: мне все равно надо будет обратно мимо него. Я задираю голову. Тамарино окно освещено. «Тамара!» Она высовывается из окна. «Открой мне двери, я ключи забыла». И сразу проскальзываю мимо оторопевшего поклонника. «До свиданья!»

На другой день с большой опаской ждала визита. Не пришел. Оно и понятно: ему была нужна «легкая девочка», а не чреватое знакомство с дочкой уважаемых родителей. Я же ему объясняла, что русские девушки могут быть воспитаны не хуже грузинок!

А вообще-то у грузин свои странности, в чем мы с Тамарой убедились, путешествуя по Военно-Грузинской дороге в качестве законных туристок.


ВОЕННО-ГРУЗИНСКАЯ ДОРОГА


Как и всегда, в памяти запечатлелись отдельные яркие картинки. Стоит ли останавливаться на несущественных мелочах дорожного бытия?

Поезд идет через Кубань. Окружающее сводится к двум краскам: ровной синеве наверху и столь же ровному и беспредельному золоту внизу - пшеница. Абсолютно гладкая степь без конца и края. Такое я вижу впервые.

Жара, не продохнуть. При попустительстве проводницы мы с Тамарой едем в тамбуре, сидя на верхней ступеньке подножки. Здесь на ветерке попрохладнее. Поезд останавливается посреди поля. Наш вагон последний. Молодой парень, проводник из соседнего вагона, соскакивает на насыпь. Рвет какие-то цветы для нашей проводницы. А потом демонстрирует, как надо заскакивать на ходу. Только хватается не за передний, а за задний поручень и чудом ухитряется подтянуться на подножку. Наша проводница воспитательно ругается: мог ведь сорваться и залететь под колеса.

Проезжаем Пятигорск. Прямо на ровном месте расставлены вполне основательные горки. Никаких увалов, постепенного повышения местности, как на Алтае. Чудно!

Дзауджикау, турбаза. Я знакомлюсь с девушкой из нашей группы. Она аспирантка, но выдает себя за студентку третьего курса. Ее зовут Таня. Есть еще Надя. Втроем мы блуждаем по парку, фотографируемся. Я залезаю по щиколотки в симпатичное такое озерцо. На мне «огнестрельный» сарафан с оборками в три яруса, дабы не просвечивать. Этюд портит накинутое на плечи вафельное полотенце. Пусть.

Вместе с симпатичными мальчишками - студентами второкурсниками (увы, из другой группы) лезем в горы. Поднимаемся вверх, и вдруг оказываемся в сплошном тумане. Видимость не больше, чем на пару шагов. Топаем по тропинке, переходим с одной вершинки на другую. Все влажное, воздух насыщен каплями воды. И не туман нас окружает, а облако. Мы идем внутри облака! Возвращаемся мокрыми. У меня на пятках натерты водяные мозоли. Что такое кеды, еще никто не знает. Я креплюсь. До Казбеги автобус, на мозоли плевать...

Дарьяльское ущелье, замок царицы Тамары. Легенды и анекдоты: «В воду», сказала царица. «За что,- взмолился третий брат, - я же выполнил условие!» - «За компанию», ответила царица. «Так выпьем же и мы за компанию». Конечно, сейчас дорога и отдаленно не напоминает смертельно опасную тропу Лермонтовских времен.

В Казбеги ночуем в палатках. Вечером я занимаюсь своими мозолями. Завтра поход на Гельгетский ледник, приходится принимать меры. Способ лечения мне известен. Варварский, но безотказный. Я прорезаю волдыри и заливаю под кожу йод. Очень хочется орать и дрыгать ногами. Затем туго прибинтовываю отставшую кожу. Теперь она засохнет, и через пару дней ее можно будет срезать. А завтра я смогу шагать на ледник.

По маминому совету просыпаюсь чуть свет, чтобы лицезреть восход солнца на Казбеке. Описать словами увиденную фантасмагорию красок невозможно. Изобразить сумел бы разве Рерих, да и то не в динамике. Как хорошо, что в нашем приземленном дольнем мире есть место таким чудесам!

Дорога на ледник проходит через альпийские луга. Собираю букет. Самое впечатляющее - малиновый аналог наших полевых васильков. Точнехонькая копия, только окраска неправильная.

Понемногу знакомимся со спутниками. В этом у нас с Тамарой разные симпатии и антипатии. В группе есть девочка Наташа, примерно лет тринадцати - четырнадцати, разумеется, при папе. Он усиленно спихивает чадо под мою опеку. Я добросовестно исполняю роль классной дамы, вызывая естественную неприязнь самоутверждающейся девицы. Дабы уязвить меня, ехидная Наташка сплетничает: я, де, подрумяниваю щеки губной помадой. Что правда, то правда. Я даже не обижаюсь. Других спутников я не помню, хотя вот они передо мной на общей фотографии.

После Казбеги подъем на Крестовый перевал. «Кавказ подо мною»... Какие-то рассказы на военные темы, история с географией. А вокруг горы. «Краше гор могут быть только горы»!

С перевала петляем прославленным серпантином Млетского спуска. А горец с посохом и узелком за спиной шагает по тропке от одного витка к другому, то обгоняя нас, то пропуская вперед. Веселые туристы хохочут и приветствуют его при каждой новой встрече.

И вот Пассанаури. Справа и слева громоздятся обрывы, ущелье кажется узким пропилом в горной гряде. Геологически так оно и есть: «пилой» работала Арагва. И хотя небо над головой ослепляет неизменной синевой, в ущелье мрачновато, дико и как-то неуютно. А местные коровы ежедневно поднимаются наверх, где трава сочнее, а вечером спускаются обратно. Такие вот рогатые альпинистки.

Мы здесь недолго. Снова дорога, цветущие равнины Грузии и, наконец, древняя ее столица Мцхета. А там многое. Прежде всего, древний и прославленный Светицховели.

Сам храм меня особо не впечатляет. Но вот икона-картина... Она сразу бросается в глаза при входе в базилику храма. Размер портрета. Рамка, кажется, темного дерева. Лик Спасителя. Горькая улыбка, тени на щеках. Темные опущенные веки закрытых глаз. Подходим ближе. Еще ближе... Полное впечатление, что веки поднимаются, открывая усталые и мудрые глаза. Взгляд проникновенный, исполненный боли и доброты. Как же это написано? Пытаюсь разглядеть, угадать. Восхищаюсь мастерством художника. Наш, русский, а фамилию я забыла. Стыдно.

Все хорошо, но меня прохватил жуткий понос. Из-за этой напасти я не решаюсь поехать с экскурсией в монастырь Мцыри. Уговорила даму постарше с совсем юной девицей попробовать пройти к монастырю прямиком, перебравшись через речку (Арагву или Куру?) по видному с базы навесному мостику. Пошли. Вблизи узрели, что мостиком лет сто как не пользуются, перила оборваны, дощечки настила кое-где повисли на одном канате. Мои спутницы в ужасе. Да и я усомнилась в пригодности сего древнего шедевра строительного искусства. Подходит грузин. Не слишком молодой, но и не старый. Здоровается. Мы интересуемся, нельзя ли переправиться на другой берег на лодке. Лодки лежат на берегу рядом. «Можно. Давайте я вас перевезу». - «Так вы же куда-то шли». - «Я шел бриться, но можно побриться и потом». Все дела бросил, повез трех дур (одна сопля, другая очкастая, третья не первой молодости, никакого соблазна) бесплатно, просто так для ради развлечения. От скуки, что ли маялся? Хотел «убить время», которое здесь, похоже, не ценят?

Он не только перевез нас на другой берег, но и проводил до самого монастыря, где мы встретили нашу группу, законно доставленную автобусом. Еще с утра я сходила на базарчик, купила самые терпкие и кислые яблоки, какие только нашла. Средство давнее, верное. Так что интервалы между моими задержками в кустиках на подъеме к монастырю все увеличивались, и на базу я смогла вернуться безо всякой романтики на автобусе.

Возили нас к плотине ЗАГЭС. Смотреть и восторгаться разрешалось только издали. Разумеется, возили и в Гори. Священная хибарка хоронилась под стеклянным колпаком. Коротенькая экскурсия на высшем пиетете. Ничего сверхособенного. Музея подарков тогда еще не было. А вот яблоки в Гори - вкуснятина!

К Тбилиси мы подъезжали в сумерках. И Мцхета, и Гори - фактически большие деревни. И мы к этому привыкли. Так что, когда автобус вынырнул на залитые электрическим светом улицы Тбилиси, болтливые туристы, как по команде, заткнулись. Какой уж треп, когда такая красота! Здания - сплошное каменное кружево, а на это кружево падают узорные тени от деревьев бульвара. Фантастика! Сказка 1001 ночи!

Утром, конечно, мы вернулись на грешную землю. А одна наша молоденькая девочка, рискнувшая сунуться на грузинский базар, прибежала в слезах. Там ее бабы чуть не побили: «Без чулка, без носка, стыд!» Она-то была в туфельках на босу ногу. Верх неприличия!

Совершенно не помню, что нам показывали в Тбилиси. В памяти сохранилось только очарование первой встречи с городом.

На Зеленый мыс мы ехали поездом. Вагон переполнен, жарко, душно. Наш проводник перед подходом поезда к остановке скомандовал: «Всем собраться у тамбура, приготовить вещи». Остановка три минуты. Сразу, как поезд начал тормозить при выходе из туннеля, пара самых лихих парней выпрыгнула из вагона. Им начали кидать чемоданы, узлы... Мы с Тамарой спрыгнули тоже до остановки, но уже на совсем медленном ходу. За законное время выгрузились самые старые и неповоротливые. Операция прошла благополучно без потерь и травм.

А на базе мы с Тамарой воровали цветки магнолии. Сидит этакое белое блюдечко в ладонь диаметром довольно высоко среди зелени. Привяжешь к тонкому пояску камушек-пальчик, швырнешь. Если бросок удачный, поясок обкручивается вокруг цветоножки. Дернешь, и магнолия у тебя в руках: белое фарфоровое чудо с дивным ароматом. Сказка, а не цветок! Вот только, как я ни хитрила, не удалось довезти в сохранности даже до Москвы ни одной сказочки.

Обратная дорога - сплошные неприятности. Тамара потеряла свой железнодорожный билет. В порыве раскаяния загнала за гроши специально купленные на Томской барахолке «туристские» ботинки. Я тихо злилась, но куда деваться? Запросила у мамы дотацию. Мама с отчимом были на Коларовских островах. Нас спасла Наталиус, фуганула перевод. Так что в Москву мы приехали не без гроша в кармане.

Меня захватила идея: привезти или переслать в Томск хоть малую толику дефицита (рожек, макарон, крупы). Оказалось, что продуктовые посылки принимают только из Подмосковья. Из Москвы ни-ни. Пришлось ехать на электричке в поселок, где жила на даче одна знакомая знакомых, которая почему-то очень не нравилась Тамаре. Мы от нее удрали, сели в другой вагон. А, приехав, обнаружили, что почта уже закрыта: «Приходите завтра»... Вот тут-то эта девчонка, от которой мы удрали, и объявилась. Взялась отправить наши посылки, только ехидно напомнила: «Не плюй в колодец...» Не знаю, как Тамаре, а мне было стыдно.

На вокзалах за билетами дикие очереди. Я заняла в студенческую кассу, ждала Тамару. Она ночевала у девочки, с которой сдружилась на маршруте. Давка, вопли. Тамары все нет и нет. Подходит очередь. Что делать? Ладно, я на всякий случай взяла в деканате справки на обе мои фамилии. В кассе не придирались, выдали два билета. Но места сидячие! И, конечно же, не в Томский вагон. Кошмарнее поездка могла быть разве на «пятьсот веселом». От бессонницы мы совсем одурели, хотя удалось обменять места на боковушку, и мы могли спать по очереди.

В Новосибирске пересадка. Громадный враждебный вокзал. Мы спим прямо на полу, ждем поезда. Билеты удалось закомпостировать без особых приключений. Встретили Валериана Александровича Жданова. Он тоже возвращался в Томск. Когда, наконец, мы залезли на свои плацкартные места, то заснули как убитые. И как только мимо Томска Первого не проехали! Не Жданов ли нас разбудил?

Дома - полная пустота. Наталиус нас и встретила, и подкормила. Мы отмылись, наелись и повеселели.

«Эх, дороги...»


СНОВА СТУДЕНТКА


Первую попытку (подвиг!) вернуться к очному обучению я совершила в сорок седьмом - сорок восьмом учебном году. Слушала с тогдашним третьим курсом теорию вероятностей, а затем и вариационное исчисление. Читал оба курса некий Симонов, по слухам жутко вредный. Обычное преувеличение. На зачет по теории вероятностей я вломилась без очереди, нагло села отвечать без подготовки. Бог не выдал, преподаватель не съел. Детинко потом сделал из этого пустяка легенду. Вариационное исчисление мне очень нравились, но какое-то место показалось не совсем ясным. Отбарабанив по билету, я, осмелев, задала вопрос. Моя инициатива была встречена благосклонно. Кажется, вместо зачета мне была записана пятерка. Я не возражала.

Помню, как сдавала Марии Александровне последнюю часть общей физики в СФТИ у нее в кабинете. Выложив положенное, возжаждала вопросов, хотелось блеснуть добавочной, самостоятельно раскопанной информацией. Мария Александровна улыбнулась благосклонно и предложила рассказать, что мне самой нравится. Я стала объяснять сверхпрограммные ускорители, в одном месте сбилась. Мария Александровна деликатно подсказала, и я благополучно довела свое повествование до конца.

С коллегами по потоку, однако, сблизиться не удалось. Я по-прежнему чувствовала себя чужой и уязвимой, хотя и сдружилась с Аллой Белкиной, охотно контактировала с двумя Машами: беленькой и черненькой (Власовой и Ковычко). Из парней опознавала двух Анатолиев - Трубецкого и Вяткина. Все остальные представители сильного пола казались ужасно взрослыми, самоуверенными и страшными.

Осенью я бегала на лекции в аннексированном у мамы приталенном жакете с каракулевым воротником стоечкой и в велюровой шляпке, лихо присобаченной задом наперед. Туалет дополняли шикарные пушистые варежки с крагами. Уже похолодало, но форс мороза не боится. Я рванула, не слушая увещеваний мамы, которая даже пыталась меня задержать. И... была наказана за непослушание. Звонка дожидалась, сидя в коридоре на подоконнике, там и забыла варежки. Хватилась... куда там! Сперли. А к маме в ректорат я зашла, повинилась.

Форс, довлеющий в юности, обходится всегда недешево. Из форса я ходила по улицам без очков. При моих минус девяти диоптриях сие пижонство приводило иногда к досадным проколам. Случались и комичные оплошки. Бежала я как-то по коридору первого этажа главного корпуса от главного входа в южное крыло и чуть не врезалась в даму, загородившую мне дорогу. Подняв очи горе, узрела собственную маму. Как она смеялась! Родная дочь с трех шагов не узнает! Наградила же генетика отцовской близорукостью, чтоб ей!

Теоретическую механику (часть первую) я зубрила еще надомницей по Бухгольцу. Вроде всякая геометрия в моем стиле: разложение ускорения на тангенциальную и нормальную составляющие... Только почему-то курс был не по сердцу, учился трудно. Сдавала я его Томилову на кафедре в присутствии Евстолии Николаевны. Чувствовала себя напряженно и неуютно, допуская, по словам Томилова, некоторую неуверенность в терминологии. Получив автограф, я разревелась. Евстолия Николаевна ехидничала: вот, мол, при мне ей парень пытался сдать экзамен, получил пару и ушел посмеиваясь. А я пятерку получила и реву. Ну, как объяснить, что это была самая низкопробная пятерка в моей зачетке.

На следующий год я повторила эксперимент. На этот раз с полным успехом. Мне помогла освоиться в группе Эля Селиванова, с которой меня познакомила Лидочка Абрамович. Позднее завязалась сохранившаяся до сих пор дружба с Авой Владимирцевой и Милой Вишневской.

Ава вскоре стала помогать мне переводить Нолле (она немного владела французским). К тому же она тоже рисовала, ходила в Дом Ученых к Мизерову. Имела второй разряд по гимнастике, очень неплохо пела, любила и знала стихи. С ней мы смаковали сонеты Шекспира. Невысокая, немножко прямоугольная, очень светлая блондинка, глаза с прозеленью. Явная сексапильность и никакого пуританства. От нее я впервые услышала горьковскую балладу о графине Эллен де Курси.

А с Милкой мы сблизились на почве теоретического уклона. Обе рылись в дополнительных книгах. Делали выписки, вклеивали их в конспекты, превращая оные в «капусту». Обе приверженки логики и точек над «i». Она, как и я, признавала и получала на экзаменах одни пятерки. Только, если мне гуманитарное суесловие давалось шутя, для нее это были самые неприятные экзамены.

При полном несходстве темпераментов и интересов Ава и Мила являли собой слаженную пару во всех учебных лабораториях. Ава осуществляла эксперимент: монтировала установку и проводила измерения. Мила оформляла полученные результаты в осмысленные отчеты, подсчитывала погрешности... словом, осуществляла теоретический аспект работы. Такой симбиоз вполне устраивал партнеров, а его результаты - преподавателей.

Через Милу я познакомилась, а позднее и сдружилась с Вавой. Ей из-за ее «немецкого происхождения» пришлось податься в астрофизику. Так что мы оказались на разных факультетах (физмат разделился на физфак и мехмат) и на занятиях почти не встречались. Конечно, для Вавы я была «второй» скрипкой. Первой была Мила. В ее доме Вава жила, когда обе учились на первом курсе. Летом Мила ездила с Вавой в Асино, где познакомилась и подружилась с ее семьей. Потом Вава поселилась в общаге в одной комнате с Элей Селивановой. Летом перед четвертым курсом Вава вышла замуж за геолога, с которым познакомилась на катке. Ездила с ним в многочисленные экспедиции. Помню, как мама помогала ей кроить брюки по образцу своих «Том Сойеровских» штанов для первой такой поездки. После «изгнания» ГРФ из Политеха она вместе с мужем уехала в Иркутск, где ей досталась в наследство лаборатория Недлера. Освоила и утвердила в практике геологов методы спектрального анализа. Прожила интереснейшую жизнь, достойную подробного описания.

Тамара Попова на третьем курсе числилась в другой группе, которой командовал староста Зуев. Как и через кого мы с ней познакомились, я забыла. Тамара была томичка, и я бывала у нее дома. Жили они почти на берегу Томи. Отец Тамары, юрист, работал в Томском пароходстве. Он был строгих правил и прямолинейно принципиален. Мама, домохозяйка, была истовой кулинаркой. Талант к готовке Тамара унаследовала у нее. На четвертом курсе Тамара ушла в оптику, и я с ней мало общалась. Время нашей дружбы пришло много позже, когда Тамара Николаевна Попова стала заведующим кафедрой оптики и спектроскопии, третьим по счету от начала начал. А на студенческих меридианах ближайшей подругой Тамары была Лена Похитун, а моими Ава Владимирцева и Мила Вишневская.

Два Евгения, поклонники моих подруг, были совершенно разными. Евгений Самойлов, теоретик с четвертого курса, был черноволос, сдержан, умен и преуспевающ. Он был музыкально образован, на студенческих концертах исполнял на аккордеоне Шопена. Среди братков - фронтовиков смотрелся снобом. И внешне, и по характеру они с Авой демонстрировали яркое единство противоположностей. Теоретически утверждаемая «борьба» выражалась в том, что, вышагивая на вечернем свиданье вдоль Ленинского с севера на юг, Женя что-то увлеченно рассказывал, а Ава восторженно внимала, излучая незамутненную радость бытия. Обратный маршрут проходил при угрюмом молчании мужской и многослезном рыдании женской составляющей. Я сама не видела, знаю со слов всевидящих и всезнающих сокурсниц.

В этой паре Женя олицетворял рассудок, логос, Ава - эмоции. Правда, однажды и Женя воздал дань эмоциональному безрассудству. Дело было в сессию. В главном корпусе нашлась пустующая вечером комнатенка, где можно было спокойно посидеть над конспектами. После длительного упражнения мозговых извилин захотелось поразмять затекшие конечности. Обнаружилась некая «потайная» дверь. Из любознательности проникли. Зачем влюбленной парочке понадобилось залезть на шкаф, осталось тайной мадридского двора. На шкафу всяко даже целоваться неудобно. Невинных пташек засекла суперстарательная уборщица. Шум, скандал, обвинения в незаконном проникновении в святилище кафедры, кажется, общественных наук, в безнравственности... Грозу отвел Граня, староста нашей группы, поручился за Авкину добродетель. Да и «в верхах» сидели не совсем полные пеньки.

Женя Брыснев, Милкин обожатель, белобрысый, невысокий, даже квадратный очкарик и наш сокурсник, был старше нас лет на десять. Имел за плечами два курса довоенного физмата, стройбат, фронт, службу в Советской военной администрации в Германии... Учиться после такого перерыва ему было трудно. Обычно он успевал добросовестно проработать не более трети конспекта. Остальное оставалось «за бортом». На экзамене по общей физике ему повезло: билетные вопросы оказались из выученной части программы. Наталья Александровна, колеблясь, что поставить: пять или четыре, имела неосторожность задать дополнительный вопрос: «Какой луч называется необыкновенным?» К ее удивлению последовал ответ: «Не знаю». Наталья Александровна не поверила. «Честное слово, не знаю, Наталья Александровна». - «Но тогда я не могу поставить Вам больше тройки!» - «А мне больше и не надо, Наталья Александровна».

Милка, взяв поклонника под опеку, добилась пусть поверхностной, но глобальной проработки материала, исключив тем самым возможность завалов. Зато при подготовке гуманитарных предметов лидерство переходило к Жене.

Он был добр, дипломатичен, уравновешен и доброжелателен. Быстро сумел понравиться Милкиной родне, став умелым миротворцем во всех домашних конфликтах. Доброта, благородство и прочие душевные качества Жени искупали его очки и малый рост. Так что выбор Милы одобряли все кроме Вавы. Для любимой подруги ей хотелось кого-нибудь потемпераментнее, пусть даже в ущерб прочим добродетелям. Не знаю, не знаю... Милка-то была козой с норовом! Женя кротко сносил все Милкины взбрыки и в своем благоговении доходил иногда до абсурда. Мы, теоретики, слушали спецкурсы то в подвальчике главного корпуса, то в келейке СФТИ. Как-то раз незадолго до звонка, уютно расположившись втроем в законной физтеховской комнатушке, мы были потревожены Женей, ворвавшимся к нам с возгласом: «Что вы здесь сидите? Все теоретики ждут вас в университете!» В группе нас тогда было четверо. Посему, отсмеявшись, мы присвоили Миле кодовое обозначение: «Все теоретики».

Вряд ли уместно ссылаться на Маяковского, который изрекал:

«Единица - вздор, единица - ноль!»...

Смотря какая единица и для кого. Для Жени его «Милошная» была единственным светочем в окошке. Какие у нее пушистые ресницы! Какая желтая кофта! Что такое по сравнению с такой единицей остальные три четверти!

Если обе мои подружки и Ава, и Мила еще на третьем курсе нашли своих суженых, у меня даже надежд не было. Видно не изжились еще страдания безответной любви. Сие не мешало мне переписываться стихами с Сиром (Суаленом) Найманом и Гранькой Суворовым. Последний в ту пору выглядел очень соблазнительно - стройный, даже изящный, черноволосый, ресницы длинные, щеголеватый фронтовик - десантник. Но... по моим меркам дурак дураком. Куда больше мне импонировал тоже брюнетистый Миша Бобровников. Увы, у него уже была пассия. А блондинистый красавчик Володя Бордуков казался мне приторно слащавым и сусальным.

Изначально нас, теоретиков, было пятеро: я, Мила Вишневская, Мери Гольдесгейм, Эдик Домбровский и Вена Фадин. Фадин, фронтовик, был уже женат. Кроме того, он помогал своей маме, вдове. Так что ему приходилось подрабатывать уроками в вечерней школе. Платили гроши. Учительский диплом сулил резкое увеличение зарплаты. Поэтому он ушел в пединститут, где было четырехлетнее обучение, а руководство охотно засчитывало ему университетские Эвересты и педагогическую практику в школе. Университетский диплом Фадин получил только несколько лет спустя. Воли, работоспособности, таланта - хватило.

Единственный мальчишка, оставшийся в нашей группе, Эдик Домбровский, был способным умником, несколько инфантильным и «бесполым». Хотя случилось как-то компашке с нашего потока нарваться вечерком у почты на агрессивно настроенных политеховцев. Завязалась молниеносная драка, на ночную мостовую покатился клубок сцепившихся парней. Эдик в том числе. Мы, девчонки, в ужасе замерли на тротуаре. Но из четырехэтажки уже мчались на выручку универсалы. И сражение прекратилось столь же молниеносно, как и началось. Вроде жертв не было. Испачканная одежда да пара синяков - мелочи жизни.

Позже Валериан Александрович чрезвычайно едко охарактеризовал нашу четверку. Он читал нам дополнительные главы теоретической физики (кодовое название ДОГИ), активно привлекая нас к выполнению ряда промежуточных расчетов, что нам всем ужасно нравилось. Мы пыхтели, старались и врали напропалую. Врали по-разному. Согласно Жданову Эдик врал от гениальности, Мила от живости характера, я от дотошности, а Мери по наивности.


Лекторский состав на физмате (физфаке) в те годы был очень сильным и зачастую индивидуально приметным. Нет смысла перечислять всю когорту. Зарубки в памяти остались от особенно понравившихся курсов, специфической манеры изложения или просто от внешнего вида наших наставников. О своем преклонении перед педагогическим талантом Марии Александровны Большаниной я уже писала. Потоку, к которому я приблудилась, общую физику читала Наталья Александровна Прилежаева. Мне довелось услышать только одну ее лекцию. Этого мало для обоснованной оценки. Но, по-моему, в сравнении с Марией Александровной она, безусловно, проигрывала. За простотой и понятностью изложения не чувствовалось намека на глубину и сложность явлений. Слушать общую физику в мамином изложении мне не случилось. Говорили, что ее лекции отличались особенной глубиной и для среднего студента были трудноваты. Возможно, в эти годы она вообще читала только спецкурсы, хотя от нее я слышала неоднократно, что любому экспериментатору необходимо читать курс общей физики, по крайней мере, раз в три года.

При всем уважении к памяти Павла Парфентьевича Куфарева, читавшего нам функции комплексных переменных, я могу вспомнить только его манеру переходить на невнятную скороговорку в конце «абзацев» или даже предложений. Это заставляло слушателей нервно толкать друг друга локтями, спрашивая: «Что он сказал?»

Далеко не ко всем портретам можно подобрать и такие штрихи. Но в некоторых случаях в памяти сохранились «живые картины».

Электронные явления читала Фелицианна Игнатьевна Вергунас. К доске выходила в тонких шелковых чулочках (капрона тогда еще не существовало) на стройных ножках, в изящных туфельках. Мальчишки, что греха таить, на ножки заглядывались. Девицы завидовали чулочкам. Вообще-то (по оценке Наташи Аверичевой) Фелицианна Игнатьевна была только хорошенькая. А вот мужа ее Константина Алексеевича Водопьянова Наташа объявила писаным красавцем. Слушать его мне не довелось. Мне Фелицианна Игнатьевна (Фелица или Феля) не казалась даже хорошенькой. Манерная подрисовка, какая-то кукольность лица. Глаза, чуть выпуклые, блекло голубого окраса. Не зеркала души, а заслонки. Старательно уложенные локоны. Может, я придираюсь? Душевностью она, по словам Авы, которая была ее дипломницей, тоже не отличалась. Но лекции читала «на уровне», хотя ножки впечатляли сильнее и оказались самым запомнившимся из всего курса.

С моей подначки наша четверка теоретиков (с Фадиным, но без Милы) ходила на лекции АБС (Александра Борисовича Сапожникова) по электромагнитным явлениям. Читал он с профессиональным артистизмом, великолепно поставленным голосом. Спектакль, а не лекция! Мне почему-то эта картинность мешала воспринимать суть дела. Электромагнитчики его обожали благоговейно.

И Вергунас, и Сапожников читали в первой аудитории СФТИ, ныне безжалостно уничтоженной (там сейчас тривиальный читальный зал библиотеки). Там же проводились и другие поточные лекции. Буфет СФТИ располагался под лестницей справа, и на переменках между лекциями туда набивались студенты, по молодости лет не страдавшие отсутствием аппетита. Как-то раз там продавали вполне покупабельную колбасу (немыслимая роскошь!). Зато не было хлеба. Голодные студенты заедали колбасу пряниками. Права была Мария Антуанетта, когда изрекала: «Qu’ils mangent les gateaux!»

В зачетную сессию входили: контрольная у Вергунас и зачет у Сапожникова, который теоретики не сдавали. Зуев выделил на подготовку того и другого по три дня. Мы взвыли: готовить контрольную за три дня - гроб и свечи! Но Володя властно пресек теоретические вопли: «Вам-то хорошо, а нам еще АБС сдавать. Больше трех дней на подготовку выделить нельзя. Надо успеть. Тем паче, что на контрольной и сдуть можно!» Я сидела как проклятая, но как ни странно, успела. И написала на пять без помощи шпаргалок.

Володя тогда относился ко мне с большой подозрительностью. Хорошо, что я была в Граниной группе. Как мамина дочка, я знала, насколько удручает преподавателей, что студенты на семинарах сидят молчком, от вопросов воздерживаются. Семинар по политэкономии вел сам Евсеев. И вот как-то, еще в первом семестре, когда вопрос так и вертелся на кончике моего языка, я решительно взяла себя за шиворот и отверзла уста. До чего же мне было страшно, не передать! Я ведь только-только «нормализовалась». Евсеев с удовольствием ответил, а Володя потом в общаге возмущался: как она неуважительно себя ведет, развалилась барыней... Потом- то, когда я освоилась, эти неуклюжести, неловкости изжились. Думаю, и Володя понял, что зря на меня нафыркал.

Евсеевские лекции мне очень нравились, да и не мне одной. А финальные главы политэкономии капитализма прозвучали с четкой логической неумолимостью. Так и только так!

Евсеева затмил (на четвертом курсе) Копнин, читавший диамат. Как небрежно он рылся в своих записках, отыскивая подходящую цитату! Как стройно и логично излагал философскую заумь. Мы дружно обалдевали и преклонялись. Позже, в Ленинграде, философы удивлялись: «Где Вас так здорово выучили?» Я гордо роняла: «В Томске».

Довелось слушать и Томилова. Теоретической механике в программе физмата отводилось много часов. Читал он весьма своеобразно, все время изменяя громкость изложения. Иногда чуть ли не взвывал не середине фразы. Вводил много конкретных примеров: «Рассмотрим муху, которая...» Но только один единственный раздел теормеха оказался мне по душе - теория потенциала. Его я сдавала с группой, как все нормальные люди, и получила от сокурсников задание: готовиться подольше, отвечать пообстоятельнее, дать им возможность высидеть, а то и подшпаргалить. Задание я добросовестно выполнила.

В общем и целом, я прижилась в группе. На юбилейном факультетском вечере силами студентов был поставлен Прилежаевский Евгений Онегин. Эдик Аринштейн, тогда студент второго курса, был режиссер-постановщик и исполнял главную роль. Солидности ради, его черные кудри густо посыпали мелом. Я была Татьяной, Виктор Куликов - Ленским. Кто играл Гремина, не помню. Во время спектакля мама сидела в зрительном зале рядом с Мариам Николаевной Грановской, своей приятельницей, артисткой. Обе одобрили мои сценические успехи. А на танцах после спектакля Витя даже пригласил меня танцевать.

Ну, а в июне я организовала вылазку на Курью, с купаньем и плаваньем на обласке аж с кавалерами. Кроме меня и Милки в квартет входили: Граня Суворов и Саша Воронов. Вот насколько я освоилась! Даже выползла на какой-то воскресник, чем заслужила одобрение Эли Селивановой. Немножко боялась, что аукнется. Ничего, обошлось. Но вообще-то режим был строжайший. После занятий дома, лежа на спинке, конспекты в зубы... Записи прочитываются и правятся. Позже, уже за столом, по основным предметам копанье в учебниках, сотворенье «капусты» и «кратких конспектов». Что штурмовщина мне «не по носам», я усвоила и добросовестно пахала весь семестр.

Третий курс я закончила с одним хвостом. Не хватило пороху на последний экзамен - статфизику. До чего же нудно читал ее Сергей Михайлович Чанышев! Глаза невольно закрывались, как только он открывал рот. Правда, конспекты получались что надо, и в принципе смогла бы я и поднатужиться. Разбаловала меня мама!

Зато электродинамику (читал ее отчим) я слушала с упоением. Векторный анализ осваивала восторженно. А выбранную лектором линию изложения - уравнения Максвелла рассматриваются как гениальное обобщение опыта, до сих пор, считаю единственно верной.

Отчим на равных беседовал в перерывах с нашими парнями-фронтовиками, часто присаживаясь на лекторские подмостки, установленные вдоль доски. Лукаво посмеивался: надо ли при чтении лекций принимать во внимание «тупость, глупость, неразвитость» слушателей или не надо? На экзамене, дабы избежать кривотолков, я попросила разрешения готовить ответ не на бумажке, а на доске: «весомо, грубо, зримо...» Отчима моя щепетильность, вероятно, насмешила, но возражать он не стал. А у Милки получился забавный казус. В ее конспектах не было одной лекции, пропущенной по болезни. Об этой мелочи она забыла. Разумеется, ей попался на экзамене вопрос из этой лекции: частный случай уже рассмотренного общего анализа. Она восприняла его как задачку, которая показалась ей увлекательно интересной и которую она с удовольствием решила... и была очень удивлена удивлением Светланова: «Я же вам это рассказывал!» - «Разве?» Так что ей можно было по праву задрать нос! Милка вообще лущила экзамены как семечки... Я ей завидовала и восхищалась. Еще бы: она запросто ухитрялась, сидя на лекции, одновременно усердно конспектировать излагаемое, делать домашнее задание по английскому и флиртовать с Женей. Притом все три дела выполнялись на высшем уровне.


Осень сорок девятого. Четвертый курс. Квантовая механика в изложении Жданова. Ею я увлекалась истово. На лекциях нередко, доперев до очередной аксиомы, жаждала поделиться восторгом познания с соседкой, чем, случалось, вызывала сердитые дисциплинарные нотации Валериана Александровича: «Вы мне мешаете!» Я недоумевала и обижалась, почему он не радуется вместе со мной? Ведь это от его лекций я так обалдеваю!

Сдавать «кванты» за первый семестр мне пришлось в Алма-Ате Ершову. Первый вопрос: гармонический осциллятор - голимая математика. А второй: соотношение неопределенности. Изложив ситуацию и сделав надлежащие выкладки, я умолкла. Ершову захотелось философской водички. С убежденностью неофита я укоризненно взглянула на него и изрекла: «Соотношение неопределенности отражает реальные свойства микрочастиц. О чем тут говорить и спорить?» Ершов только хмыкнул. Жданова он знал еще по Томску.

В сентябре была дивная погода. Золото и синь бабьего лета. Поточные лекции шли в главном, в аудитории рядом со входом. Я притаскивала волейбольный мяч, и на переменках весь поток выскакивал на площадку перед цветником, пасовать по кругу. Особенно отличалась Милка. Как профессионально она брала низкие мячи! Потом мячи размножились, появились электромагнитный, диэлектрический и прочие. Спецкурсы по теорфизике читались в подвальчике. И мы втроем, потолок четвертый (Мери уклонялась), резались на переменках до полного изнеможения.

Я жила, как в сказочном сне. До чего интересно было учиться! Как хорошо было жить!

Еще летом сорок восьмого я приобщилась к фотографированию. Фотик был самый скромный и простенький - «Комсомолец». Широкая пленка не допускала использования увеличителя. От этой эпохи сохранилась куча весьма посредственных и зачастую неразборчивых снимков. Впрочем, некоторые были вполне на уровне примененной техники. По просьбе мамы я запечатлела интерьер нашей квартиры, уголки двора, ворота... Хорошо получились снимки проводов Марии Антоновны, которая много лет работала секретарем деканата физмата, некоторые лесные дорожки велопоходов с Наталиусом и с Авой, виды берегов Томи... Наталиусу в этих походах я служила ассистентом. Помогала перебираться через «мостики», перетаскивала велосипед через различные препятствия, активно поддерживала беседу. Худо-бедно восполняла отсутствие маминого общества. Да и для меня эти прогулки являлись воскресшим продолжением давних еще довоенных традиций.


ШИПЫ И ТЕРНИИ


В полном соответствии, что нет розы без шипов, маму с отчимом кроме радостей обретенной любви ожидали и неприятности. И серьезные, и маленькие, но чувствительные и многочисленные, пакости.

Помню, как мама сидела, сжавшись в сплошной комок нервов: отчима «прорабатывали» на парткоме за «грехопадение». Не думаю, что делу дали ход по жалобе Любовь Наумовны. Не похоже на нее такое бабство. Скорее всего, сработало тогдашнее ЦРУ - партия на страже семьи и брака. Может быть, подтолкнули и разочарованные мамины поклонники, оскорбленные, что она «выбрала недостойного». Сию фразу изрек уже после маминой смерти Владимир Николаевич Кессених. Сильно чесался у меня язык спросить: «А что достойные-то зевали?»

О достоинствах Алексея Васильевича мне судить трудно. Но с мамой он держался без комплексов, на равных. Не мальчик, не паж - мужчина. Она, по-видимому, любила его со всем отчаянием последней надежды на обретение радости. С той истовой преданностью, с какой женщина, урвавшая кусок счастья на пороге старости, может любить мужчину моложе нее почти на двенадцать лет. Конечно, ей хотелось быть для него красивой и моложавой. Огорчала прическа «под одуванчик». И как же она была огорошена, когда он сказал, что его не интересует ее прическа: «Хоть обрейся!» Хотелось угождать и в мелочах. Раньше мама последним глотком чая шмыгала во рту, как бы прополаскивала. Неодобрительное замечание Алексея - и давняя привычка отброшена в Лету.

О силе ее чувства я могу сейчас судить, вспоминая, как однажды, не помню по какому поводу, она сказала мне: «Я не знаю, кого из вас я люблю больше, тебя или его». Я ответила в мгновенной самоуверенности молодости: «Конечно, меня. Во всяком случае, дольше». Кажется, добавила про гарантию пожизненной взаимности. Не помню, ляпнула ли я ей, что она у него не первая, может оказаться и не последней. Но подумать об этом, подумала. Молодость беспощадна и жестока!

Отчим отделался сравнительно дешево: выговором. Но незаметные укусы потянулись пышным кометным хвостом. Срабатывала и аксиома психологии: если ожидаешь пакостей, они обязательно случаются.

Выделилась лаборатория электронных явлений под эгидой Вергунас. Казалось бы, в порядке вещей - в послевоенные годы физики стремительно расширяли свои позиции. Но... заказы на оборудование в мастерских, заявки на материалы и так далее Водопьянов в первую очередь визировал для лаборатории своей жены. Профессору Кудрявцевой доставались Феличкины объедки. Мама возмущалась, ходила в дирекцию, выслушивала вежливые отповеди и уклончивые обещания. Проскальзывали и намеки... И хотя мама принципиально никогда не выслушивала сплетни о себе (и мне завещала такую же позицию), кое-что доходило и до её ушей.

Возможно, имела место и некоторая взъерошенная предвзятость восприятия. Так, она была уверена, что в сорок шестом году членом-корреспондентом АНСССР провели не ее, а Кузнецова, потому что он мужчина. Думаю, решающим аргументом был возраст и стаж работы. Все-таки Владимир Дмитриевич стал доктором наук еще до семнадцатого года. Хотя доля истины в том, что руководящие светила страдают женофобией, безусловно имеется. Возможно, именно в силу принадлежности мамы к прекрасному полу не рассматривалась ее кандидатура на пост ректора, когда в 1948 году Горлачеву пришлось уйти из-за отсутствия ученой степени. Не ясно, правда, зачем вообще понадобился варяг? Был же Пегель, давно и успешно работавший в ректорате. Вроде к тому времени он выпахал докторскую по пищеварению рыб. К тому же явно не был бабой!

Нет, конечно, и в этот последний Томский год были не одни тернии. Было и эффектное объяснение «кандолюминесценции» некоторых фосфоров. Мама вообще всегда стремилась искать прежде всего самое простое объяснение любого непонятного явления. Обычно, говоря о тепловом излучении, физики имеют в виду излучение абсолютно черного тела, описываемое формулой Планка. Таковое в практике не встречается. Реальные тела (кристаллы) - серые. Посему в формуле Планка предусмотрен некий коэффициент. Так сказать поправка на серость, искажающая классический спектр излучения. Вот мама и предположила, что «кандосвечение» ее фосфоров - результат их серости. Но тогда при нагревании максимум интенсивности излучения должен сдвигаться в сторону коротких длин волн. Из желтого свечение должно превращаться в голубое. Что и было подтверждено экспериментально. Московские физики ахали: «Неужели, в самом деле, голубое?» Хорошо помню, как мама впервые высказала эту идею, как была увлечена своей догадкой. Была я и на мамином докладе в СФТИ. Только демонстрация опыта не удалась: газовая горелка не дала нужной температуры.

Уже после маминой смерти, ее ученик Владимир Алексеевич Соколов подробно разобрался в проблеме и разгреб, рассортировал ту мешанину фактов, которые попали под рубрику «кандолюминесценции». Кроме выявленных мамой «серых» фосфоров оказались и другие, свечение которых определялось более сложными процессами. Не исключив серых притворщиков, разобраться с истинными «кандиками» было бы невозможно.

Этот случай, пожалуй, единственный, когда я видела маму в научном поиске. Еще помню, как она утверждала, что экспериментатору очень важно уметь вовремя изменить направление поиска, если почему-то выбранное направление атаки захлебывается. Не зря Вавилов считал ее одним из лучших экспериментаторов Союза. Была она и талантливым конструктором, умела находить простейшие технические решения. Сколько изящных портативных приборов ушло из ее лаборатории на заводы и в геологоразведку!

И не Фелицей единой полнился мир. Были и свои присные. Такие как Нина Гастинг, дочка давних друзей дедушки и бабушки, которую мама знала с пеленок. Она начала работать у мамы еще до войны. Ее муж, Василий Поддубный, был заместителем декана физмата, когда мама была деканом. Он попал в первый томский фронтовой эшелон и погиб в самом начале войны. Из многочисленных своих детей Нина Леонардовна с помощью свекрови вырастила двоих: сына Василия (ныне профессора-доктора факультета информатики) и дочь Валентину, благополучно вынянчила многих внуков и правнуков. У кого из вынянченных потомков Валентины она живет сейчас в Новосибирске, я не знаю.

Была также верная и любящая Катя Шмакова. Когда-то ее, еще студентку, из-за одной четверки оставшуюся без стипендии, мама устроила к себе лаборанткой. Ее же она взяла с собой на Спасский рудник, где помимо работы они вместе читали в подлиннике Шопенгауэра, бродили по живописным окрестностям и любовались восходами и закатами. А еще мама учила Катю варить борщ. Потом Катя стала маминой аспиранткой, учила с ее подначки французский, получив прозвище «трехязыкий аспирант». Правда и Катина верность имела предел. Вернулся с фронта ее жених, и с ним она уехала из Томска, продолжая писать маме и сохранив о ней самую добрую память.

Была рядом и Полина Семеновна Литвинова, человек сложной судьбы. Когда-то ее, веселую молодую жену и мать, настигла страшная беда: погиб ее единственный сын. Муж, отчаявшись вытащить жену из омута страданий и вечной печали, сбежал куда подальше. Полина Семеновна нашла в себе силы переломить судьбу. Кончила университет, попала к маме в лабораторию, где и защитила кандидатскую диссертацию. Пережитые беды наложили на нее свою печать. Она была, по определению коллег «принципиально несчастной». Перманентно, в любой ситуации. Так, опоздав на интересный для нее доклад, Полина Семеновна горестно притулялась в уголке, откуда было плохо видно и слышно. Пришедшая позже нее Фелица самоуверенно проталкивалась вперед и занимала безо всякого стеснения самую выгодную позицию. Свою диссертацию Полина Семеновна считала великим достижением и на вопросы новоявленной сотрудницы, Клавы Шалимовой, нередко ответствовала: «Посмотрите мою диссертацию».

Клавдия Васильевна (тогда просто Клава) Шалимова была, вероятно, самой напористой изо всех маминых присных. Она появилась в маминой лаборатории и назойливо бегала к маме домой на консультации еще при жизни бабушки, которая ее не любила и заглазно аттестовала ведьмой. До Томска Клава подвизалась где-то на Севере (кажется, на Камчатке). Была замужем и имела сына. По ее словам, муж вместо объяснения в любви принес кучу пластинок и ставил их одну за другой. Звучали арии Ленского, Германа и так далее. Потом он добавил: «Я лучше сказать не смогу». Он погиб на фронте, и в Томск Клава приехала уже вдовой. Работала она много, жадно, упорно. Энергии в ней хватало на десятерых. Но характерец... Права была бабушка - сущая ведьма. В лаборатории ее инициалы расшифровывались просто: «К.В.» назывался самый тяжелый и самый мощный из наших танков конца войны. И перла она напролом, танком. В докторантуру она устроилась (не поставив в известность маму) в Москве, с тонким прицелом на дальнейшую карьеру. Мама утешалась только тем, что Клава примазалась к самому Вавилову. Как никак президент АН СССР, такое предпочтение не обидно.

Самой талантливой из своих сотрудниц мама считала Галю Синяпкину, о которой за отсутствием особых точек в судьбе и характере я ничего не знаю.

Был и Володя (Владимир Алексеевич) Соколов, давний и преданный ее ученик. Именно ему с ее подначки довелось разобраться в проблемах кандолюминесценции. Кандидатская диссертация Володи, защищенная в конце сорок девятого, была посвящена тому самому голубому чуду, последней маминой научной радости. Защита (вполне успешная) проходила в Томске уже после маминого отъезда и даже на неделю позже объявленного срока: от волнения диссертанта одолела неудержимая икота. В ученом совете посмеивались и соболезновали, на отсрочку не обиделись и благосклонно проголосовали «за».

Вообще все мамины присные благополучно защитили кандидатские диссертации. Но докторами наук стали единицы. Что доказывает утверждение: кандидатскую сделать легко, ибо ее делает доктор, а докторскую приходится делать кандидату...


Увы, даже голубые восторги, сочувствие и поддержка присных не могли нейтрализовать шипы и тернии, которые обострились с появлением нового ректора, Макарова. С ним у мамы сразу «не пошло». Началось с того, что Галина Николаевна, секретарша старого ректора, пришла к маме плакаться в жилетку: ее оскорбили и оклеветали, а Макаров попустительствует. Дело дошло до парткома, где восторжествовала «заячья» осторожность. Паскудство решили замять. На выручку пришел Воробьев, пригласивший Галину Николаевну к себе в дирекцию. Он ее давно знал и ценил, как опытного и ответственного работника. Мамино участие в конфликте на стороне Галины Николаевны, возможно, оказалось первым лыком в строке противостояния. Не знаю, кто занял освободившуюся вакансию. Но несколько лет спустя я хлопала глазами, узрев на посту секретарши ректора свою бывшую одноклассницу, Ниночку Петрову, девочку блондинистую, симпатичную, с толстой косой и серыми очами, но вряд ли обладающую должной квалификацией, хотя бы по молодости лет!

Портило маме репутацию и отсутствие ученой степени у отчима. За дальневосточное сидение он от старой своей тематики отошел (возможности работать и даже думать по науке не было), присоединиться к Ждановской осаде твердого тела не хотелось. Возникла идея (возможно на семейном совете) - работать по истории физики. Тематика самая модная, сливки не сняты. А в научной библиотеке обнаружилась первая книга по электричеству, написанная неким аббатом Нолле. По-французски, разумеется. Мне было поручено переводить сначала отдельные куски, а потом и всю книгу. Позже ко мне присоединилась Ава Владимирцева. Я диктовала, консультировалась с ней, как лучше сформулировать, она записывала. Мама ей за эту работу приплачивала: жить на стипендию было можно, но очень сложно.

Отчиму не повезло. Началась кампания по борьбе с преклонением перед иностранщиной. Аббат Нолле, как явный француз, «не тянул». Перевести на русский по примеру Эйнштейн = Однокамушкин не светило. Пришлось отчиму переориентироваться на Ломоносова. Насколько мне известно, работу по Ломоносову он защитил, уже будучи во Владивостоке, через несколько лет после смерти мамы.

Самым же главным бельмом на глазу, отравившем маме поздно обретенное супружеское счастье, был алкоголизм отчима. До того, как Сапожниковы избавили его от грибка, мучительные боли не давали заснуть. «Спасала» стопка водки, опрокинутая на сон грядущий. Как и любой наркотик, зелье из лекарства перешло в тирана. Нет, в стельку он не напивался. Но бывал сильно под мухой. Хотя даже в таком обезволенном состоянии не допускал ни рукоприкладства, ни даже ругани. Самое непристойное, что мне довелось от него услышать, было: «Дура!» И это случилось, когда я, желая поспособствовать маме, увещевавшей отчима лечь спать, выдернула из-под него стул. А ведь язык у него был хорошо подвешен, и ехидничать он умел. Да и пролетарское происхождение предполагало соответствующее «образование».


Все вместе взятые Томские реалии толкали маму на перемену обстановки. Будто можно, уехав в другой город, обрубить все нити паутины. Или она надеялась, что на новом месте отчиму будет проще «завязать» с выпивкой?

Для министерства главным аргументом был, конечно, Макаров. Маме предложили на выбор: перевод в Казань или в Алма-Ату. Во втором варианте было две приманки: старые друзья (В Алма-Ате работали М.И.Усанович и В.Е.Тартаковская, она же Перчик) и перспектива стать директором института физики КазАН, который предполагалось открыть незамедлительно. В июне сорок девятого мама съездила на разведку в Алма-Ату, вернулась очень довольная всеми перспективами с чемоданом черешни. Вопрос о переезде считался решенным. Мама с отчимом в ожидании бумаги с приказом уехали на Коларовские острова, оставив мне надлежащие ЦРУ.

Наконец пришло назначение. В Коларово я чудом не разминулась с мамой и отчимом. Они не выдержали затянувшегося ожидания и испортившейся погоды. Собрались, погрузились в обласок и буквально на минутку причалили в Коларово. Мама сидела на корме, отчим на веслах. Меня водрузили на кучу барахла, уложенного в центре. Позиция возвышенная, но шаткая.

Плыли молча. Наверное, и мама, и отчим прощались с уходящими за корму берегами. Вот Синий утес, Басандайка... Вросшие в сердце милые уголки притомья. Потапки, Лагерный сад, понтонный мост.

Все. Приехали.


На семейном совете было решено, что мы с Тамарой остаемся в Томске до окончания учебы. Мама немного поколебалась, даже попыталась соблазнить поехать со мной Милу, пленяя ее возможностью заниматься ядерной физикой. Но, в конце концов, благоразумие одержало верх. Все-таки ТГУ на порядок выше какого-то там КазГУ. Я переселялась в кабинет Наталиуса, и за нами с Тамарой закреплялись эти две комнаты. Наталиусу отходила наша трехкомнатная квартира, а комната Марианны Сергеевны предоставлялась Евстолии Николаевне, к которой приехала племянница, поступившая на химфак ТГУ. Клавдия Алексеевна оставалась обихаживать нас с Тамарой, хотя предполагалось, что впоследствии она переедет в Алма-Ату.

И вот начались сборы. Из мебели оставляли только то, что предполагалось потом бросить. Я занималась упаковкой, отчим обколачивал досками багаж, отвозил его на вокзал и отправлял малой скоростью. Контейнеров тогда и в помине не было. Для большого зеркала был заказан специальный чемодан. Я долго колебалась: как его положить? Зеркалом к стенке, или зеркалом внутрь? Тогда бы на него сверху укладывались еще большие блюда. Сдуру я все-таки положила его стеклом к стенке чемодана. Чемодан был фанерный, и пьяные грузчики на железной дороге так его задвинули между другими вещами, что врезали в какой-то выступающий угол, пробили стенку чемодана и разбили зеркало. То самое, еще бабушкино. Об этой беде (и связанной с ней дурной примете) мама узнала уже в Алма-Ате. У зеркала раскололась только нижняя половина, его можно было обрезать и вставить в другую раму. Потом мама говорила: «Может, за расколотую половину я уже отболела?» Как бы не так! А я страдала, что мама мою беду отвела: зеркало-то считалось моим!



КАТАСТРОФА


Они уехали в самом начале сентября. Сразу пошли очень веселые письма. Их поселили (временно!!) в общежитии, дали две большие комнаты. Все ценные вещи моими стараниями доехали в целости и сохранности. О беде с зеркалом умалчивалось. Базар рядом. Они уже научились выбирать вкуснющие дыни. У мамы уже нашелся подходящий аспирант из местных аборигенов. Одним словом, все хорошо, прекрасная маркиза!

Случившуюся вскорости смерть Марианны Сергеевны я особо не переживала. Только поежилась, что она умерла в бывшем мамином кабинете. Похороны, вселение Зиньковских как-то незаметно скользнули по сознанию. Предложение Наталиуса поменяться жильем я встретила в штыки. Я уже прочно обосновалась в ее бывшем кабинете, оборудовала фотозакуток и перебираться в комнату покойницы всяко не хотела. Подспудно росло беспокойство за маму. Она после зимней простуды, когда болели трое: я, мама и Марианна Сергеевна, все еще продолжала кашлять. Очень мне этот кашель не нравился. Что с того, что в июне они с отчимом прошли глобальное медицинское обследование с вердиктом: здоровы! Не нравится, и все тут!

Я писала в Алма-Ату коротенькие открытки, адресуя их то маме, то отчиму. Как оказалось, эти открытки были объявлены доплатными и оседали на почте, не доходя до общежития. Изредка я строчила более обстоятельные письма. Доходили только они. А я удивлялась, почему мама жалуется, что редко пишу! Куда же чаще!

Я упивалась мечтами о поездке к маме на каникулы. Яблоки, оперный театр, и вообще жизнь прекрасна и удивительна. Вот еще бы мама прислала с Наталиусом, поехавшей в Алма-Ату на какую-то конференцию, хорошей фотобумаги....

Первый шок наступил 22 октября. Почему-то поздравительная телеграмма была подписана только отчимом. Я всполошилась. Но сразу пришла телеграмма за маминой подписью. Я вспомнила, как пару лет назад она перепутала дату и год моего рождения: 22 и 26, и успокоилась. Потом приехала Наталиус. Вместо ожидаемой фотобумаги привезла отрез кашемира мне на платье. Что-то мямлила про операцию на почке у жены Усановича. Какое мне дело до этой совершенно незнакомой личности? А мама? Мама?? - Ах, все хорошо...

Писем из Алма-Аты не было долго, так долго, что Наталиус замучила меня вопросами.

И вот пришло долгожданное письмо. Какой кошмар!! Это маму, а не жену Усановича оперировали. Удалили больную почку. Сейчас она в санатории. Письмо надо показать Наталиусу, она расскажет подробности. С ума сойти!

Потом была серия веселых писем. Все хорошо, у нее чудесный лечащий врач. Кашель - последствие операции. Письмо отправит отчим. «Приехал папкин, лучший из мужей!»

Потом было маленькое предостережение, на которое я не обратила внимания. В продаже появился учебник Блохинцева, самое первое издание. Как можно упустить? В кармане у меня было пусто, стипендии из-за хвоста я не получала. Я обратилась за займом к Наталиусу: «Верну, когда мама пришлет перевод». Наталиус пробурчала, что я напрасно облизываюсь. По больничному платят только два месяца, а от подъемных остались рожки да ножки. Я фыркнула, нет и не надо, обойдусь. Ушла к себе. Пару минут спустя вошла Наталиус, положила на стол деньги: «Не обижай Наталиуса!»

Потом маму выписали. Она бодрилась, начала работать. Все хорошо, она уже читает лекции (спецкурс), и слушатели поят ее подогретым вином, чтобы не кашляла. Потом пришло письмо с предложением приехать к Новому году, получив разрешение сдавать экзамены в Алма-Ате. Прилагалось письмо к Кузнецову, бывшему тогда официальным деканом (реально все дела тащил Савицкий). Я фыркнула: зачем это надо? Запросила, может ей плохо, тогда я все брошу... На всякий случай сдала досрочно Евсееву политэкономию.

Потом мне приснился «зубной сон». Тяжелый, с кровью на выпавшем зубе. Явно к беде. Я ходила сама не своя. Я тогда и не знала, как надо ставить барьеры перед напастями, да и ото всех ли напастей можно оградиться? И вот Наталиусу позвонила Перчик. Мама снова в больнице. Астматические явления. Дома страшно. Хорошо бы Нинке приехать. Я посылала отчаянные телеграммы ректору, в больницу. Гробовое молчание.

Наталиус пошла со мной к Кузнецову. Предъявила мамино письмо. Помявшись (опять у этой девочки все не как у людей) Владимир Дмитриевич соблаговолил разрешить сдавать кванты и хвост по статфизике в Алма-Ате. Спецкурс по теории твердого тела я поклялась сдать по приезде в Томск в первые же дни нового семестра.

В последние дни уходящего сорок девятого года я уехала в Алма-Ату. Меня снабдили всякими блатами, но они, вероятно, не очень-то были нужны. Дураков встречать Новый год в поезде оказалось: раз два и обчелся. Собрались вместе. Про мою беду знали, меня жалели. Конечно, мое скорбное присутствие испортило всем новогодие. В Алма-Ату мы прибыли, кажется, второго. У выходного турникета меня встречали Перчик и Усанович. Я спросила, с трудом шевеля губами: «жива?» Перчик вскинулась: «Ну конечно, конечно же, жива!» А Усанович сказал, что сразу узнал меня по Кудрявцевским лучистым глазам. Меня повезли в общагу к отчиму, потом в больницу к маме. Она бодрилась, смеялась, что я даже разрешаю погладить себя по голове, не берегу прическу. Демонстрировала шрам на боку. Шепнула, что у соседки по палате рак, хотя ей и не говорят. «А у Вас?» - «Нет, просто почка. Врачи считают уже года два, как она отключилась. Организм привык обходиться одной».

С трогательной нежностью вспоминала Наталиуса, которая ей сказала: «Лялька, не переживай из-за девчонок. В случае чего я помогу им доучиться». Догадывалась ли она, что Наталиусу доведется свято выполнить обещанное?

Во время одного из свиданий мама со вкусом поведала мне детективную историю о преподавании отчима в школе МВД. Предыстория была проста и банальна. На отчима, возвращавшегося домой по пустой ночной улице, напали трое. Предложили расстаться с шинелью. Возможно, предполагали обнаружить что-нибудь еще, часы, например. Мама давно уговаривала отчима заменить видавшую виды шинель на новое демисезонное пальто. Отчим упрямился, привычная одежонка казалась милее обновы. Поэтому на наглые претензии грабителей он отреагировал профессиональными приемами джиу-джитсу (в дальневосточных войсках этой технике обучается весь офицерский состав). Одного он ткнул пальцем в солнечное сплетение, другому рубанул по горлу ребром ладони, третьему вывернул руку. Оставив на панели три неподвижных тела, победитель бросился наутек. О случившемся рассказал Ершовым. Вместе посудачили, стоит ли позвонить в милицию. Однако звонить из общежития - проблема, так что решили предоставить воришек их собственной судьбе.

Через несколько дней отчим получил повестку с вызовом в страшную по тем временам организацию. Всю ночь проворочался без сна, вспоминал свои грехи: настоящие, прошлые и даже будущие. Явился в указанное время. Был проведен к высокому начальству. Представился: «Майор Светланов по Вашему вызову явился». Высокое начальство вполне вежливо предложило майору провести в офицерской школе месячный курс обучения восточным приемам борьбы безоружного с вооруженным. «У меня нагрузка в университете». - «Освободим». По предложению начальства вышли к выстроенному отделению курсантов. «Продемонстрируйте». Отчим мимоходом ткнул пальцем одного из курсантов. Тот вырубился, упал. Оставался без сознания минут двадцать. «Покажите мне, как надо выполнять прием». Отчим подробно растолковал. На другой день, уже перед строем чинов повыше, эксперимент повторил сам начальник училища. Отчиму предложили представить программу и список всякого вспомогательного «оборудования». Кажется, были затребованы чучела с дистанционным управлением, маски, что-то там еще. С каким удовольствием рассказывала мама эту историю. Как она гордилась мужем, как радовалась такому его серьезному знакомству. Вообще она всячески старалась подпудрить мне мозги розовой пудрой.

Потом были экскурсии на базар за яблоками и прочими фруктами. Готовка в муфельной печи разных вкусностей. В больницу я ездила ежедневно. Познакомилась с Ершовой, которая присовокупляла свои кулинарные шедевры к моим передачам. Были еще визиты в институт к Перчику, тоже ежедневные. Нет, врачи нам еще ничего не говорили. Но, оставаясь дома одна, я зажимала рот рукой и кричала, вопила в голос от безысходного отчаяния. Мир рушился у меня на глазах. Говорят, есть какие-то травницы. Где, как их искать? Полная непроходимая безнадёга.

Отчима вызвали на почту. Принес кипу выкупленных открыток. Тех самых, застрявших. С ней и с другими письмами я поехала к маме в больницу на очередное свиданье. Меня к ней не пустили. Был сильный приступ. Сейчас она спит, не надо будить и беспокоить. Я оставила почту, вкусности, уехала.

Утром к нам постучалась санитарка. «Вас просят приехать в больницу». Дорогой отчим сказал, чтобы я была готова к плохому. А я по опыту с бабушкой знала: беда. В больнице прямо в вестибюле нам сказали, что она умерла ночью, во сне. Я спросила: «Где она?» - «Пойдемте». Привели нас в какой-то коридорчик, где стояли носилки. Санитарка отдернула простыню чуть ли не до пояса, засмущалась, закрыла тело до подбородка. Я нагнулась, поцеловала.

Сразу же поехала к Перчику. Та ахала, охала, говорила что-то насчет легкой смерти. От рака легких (а у мамы были в легких метастазы, потому и кашель) умирают мучительно и трудно. А я как закаменела. Поехала домой. Внутренне горько посмеиваясь, отпаивала валерьянкой Ершову.

Потом были похороны. Панихида в большом зале КазГУ. Речи. Я не слышала ни слова. Стояла у гроба, ногтями вцепившись в тыльную сторону ладони другой руки. Только вытерпеть, только не заорать в голос. Перчик сказала: «Ничего, что губы приоткрыты? Она часто так делала». Ну, какая разница? Скорострельных похорон тогда не было. Траурный кортеж шествовал пешком через весь город. А время от времени взрыдывал оркестр. Как я это вытерпела? У могилы опять что-то говорили. Последнее целование. Я не стала целовать ее в гробу. Уже простилась в больнице и не хотела снова увидеть ее мертвой. Падают комья земли. Все.

Подошел Лебедев друг ее юности. Он только из траурного объявления узнал, что мама переехала в Алма-Ату. Пригласил к себе.

Сразу после похорон мы с отчимом и Перчиком поехали к Усановичам. Что-то ели, пили. Никаких поминальных речей не было. Воспоминания я услышала, когда была у Лебедева. И как они танцевали, и как он четыре года страдал по Люсе Деминовой. И всякое другое. А здесь... Кажется, я даже читала «Почему я физик», бредятина бездарная и претенциозная. Отчим молча пил. «Не давай папкину пить», - просила она. Как будто я что-то могла сделать! Потом... Не все ли равно, что было потом?

Мама, мама, мамочка! Радость моя, боль моя!

Я как холодная остывшая планета

Могу сиять лишь отраженным светом,

Чужим теплом. Но где же этот свет

Мне взять теперь? Ведь солнца больше нет!



ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ КАТИ ШМАКОВОЙ

(Екатерины Архиповны Карабутовой)


Я очень любила и почитала Веру Михайловну. Мои воспоминания касаются в основном бытовой части жизни, так как научная сторона, как обычно, как у всех: руководила, интересовалась, заходила ко мне в темноту подвала, где я работала, заслушивала мои сообщения, доклады на лабораторных семинарах. Поругивала и одобряла. А в целом - я преклонялась перед Верой Михайловной.

Первую серьезную помощь от Веры Михайловны я получила, когда училась на втором или на третьем курсе. В зимнюю сессию сдавали три экзамена, и я получила одну четверку. Но две трети меньше, чем три четверти, а поэтому мне не дали стипендии. Вера Михайловна устроила меня в свою лабораторию лаборантом, чем компенсировалась моя стипендия. Я была из довольно бедной семьи: зарплата отца 100 рублей на четверых. Во время войны, когда я работала сначала младшим научным сотрудником, а потом стала аспирантом, Вера Михайловна была деканом факультета и проректором ТГУ. Было совсем тяжело. Запасов в нашей семье (ни продуктовых, ни в одежде-обуви) никогда не было. Мы с мамой не могли даже в баню сходить, так как не было сменного белья. Купались вполиваловку над ванной в комнате. И опять пришла помощь от Веры Михайловны. Она выписала мне талон на ткань, и я обрела белые рубашки.

Когда представилась возможность поехать в Горную Шорию на прииски вести лабораторные анализы, Вера Михайловна взяла меня с собой. Нам приносили пробы из шурфов, где шла предположительно золотая жила, и я проводила спектральный анализ на сопровождающие золото элементы. Мы обсуждали, анализировали результаты и сдавали итоговые данные. Как мы хорошо, мило, дружно жили вместе. Мы занимали половину домика: две комнаты, кухня. В одной комнате у нас была спальня, в другой - лаборатория, а кухня совмещалась со столовой. Мы много-много беседовали, вместе читали Шопенгауэра в оригинале, вместе смотрели утренние рассветы, безумно красивые закаты, бродили по красивейшим холмам Шории. Вера Михайловна учила меня варить борщи. С тех пор я и сейчас варю их по методу, который получила от Веры Михайловны. Заработали кое-что, я в частности 3000 рублей, и обе - по порции шерсти на две пары валенок. К сожалению заработанное потеряли. Вера Михайловна заказала валенки, но без квитанции, мастерская куда-то исчезла, и мы остались без валенок. А на 3000 рублей я купила на барахолке туфли, красивые, на каблуках. Первый раз их надела на конференцию научную (там был и наш с Галей Синяпкиной доклад), которая состоялась в театре. Когда спускалась с лестницы, отвалился каблук. Оказалось, подошвы были картонные, так что и их не пришлось поносить.

Тем не менее воспоминания об этой поездке (добирались мы из Таштагола до Спасска верхом, впервые и единственный раз) самые светлые, приятные от совместной трехмесячной тесной жизни с удивительным человеком и настоящей женщиной-ученым. И эта поездка была для меня огромной помощью в тяжелые времена.

Во время аспирантуры Вера Михайловна поощряла мои серьезные занятия языками - это давало возможность всей нашей научной группе в лаборатории читать журналы на всех трех языках, которые выписывались из Москвы, из ленинской библиотеки. Я переводила, иногда забывая с какого языка, и мы вместе обсуждали, делали заметки. Вот откуда появилась в стенгазете фотография: «трехязыкий аспирант».

Ну, а что касается домашних встреч в вашей квартире, это, конечно, были отдушины, радости бытия в то ужасное время.

Как мне повезло в жизни, что в это время я была около Веры Михайловны, что со мной было столько хороших друзей. В институте была хорошая обстановка, теплая, жили в нем по-домашнему тепло.

63


скачать файл | источник
просмотреть