Оганес Мартиросян


Женщина Македонский


Предисловие к женщине


Безо всяких намеков посвящается Фриске


Лица


Александрия, лет 35, красивая, но была красивее; в свадебном платье

Он, тоже лет 35

Ее пожилая мать

Торговка, очень похожа на пожилую мать, возможно, она и есть пожилая мать

Ребенок женского пола



  1. Перрон. Полутемно. Выходят



Перрон. Полутемно. Выходят: Александрия с сумкой и он с чемоданом. Она не очень трезва.


Он. Почему ты одета так? Ты со свадьбы?

Александрия. Она была.

Он. Ты сбежала?

Александрия. Она закончилась.

Он. В смысле, как?

Александрия. Свадьба кончилась. Завершилась и все разошлись.


Смотрит на часы.


Два часа и минуты назад. Непонятно тебе? Как кино. Как работа. Занятия.

Он. Ну, наверно, бывает так. Так и будешь теперь ходить?

Александрия. Я не знаю. Посмотрим. Может.

Он. Ночь была?

Александрия. Я ушла с нее. Прогуляла. Мне что-то будет?

Он. Ничего.

Александрия. Как же просто все.


Александрия закуривает. Смотрит на него.


Я не так уж полна тобою. Ты купи мне самсу поесть. Я верну, тебе сразу вышлю. Ты мне адрес напишешь здесь.


Она показывает на запястье.


Она сразу же вышлет деньги. Я чуть-чуть, я немного съем. Не объест тебя, ты не бойся. Сколько дашь? Ну, пятьсот, ну хоть сто. А иначе худою буду. Или хочешь меня другой? Ты не хочешь меня живой? Мне сегодня исполнилось тридцать. А по паспорту ей тридцать пять. Посмотри, я почти старуха.


Она достает паспорт из сумки, показывает его. Он смотрит на паспорт, на нее. Очень внимательно, будто таможенник. Она улыбается ему.


Ведь скелет вечно лыбится. Кто смеется, тот ближе смерти. Приближенный ей, не чужой. Ты не любишь меня, а ее? Ну, не любишь, тогда жалеешь? Ведь она почти что старуха. Она раньше ходила по улицам. Мимо улицы и парней. И они на нее смотрели. Они надеялись увидеть в ней свое отражение, они надеялись в ней на зеркало. Но она не показывала их, не показывала. Парни мечтали отразиться в ее глазах. Но они отражали сами. Они сами были ей зеркалом. Она видела только себя в их глазах. В каждом их зрачке отражалась она, лишь она. А сейчас… она снова видит себя, только себя. Но теперь она видит себя во взглядах, уже не обращенных не к ней. В каждом не обращенном к ней взгляде она отражается. Она видит старуху в глазах!


Замолкает. Понятно.


Она видит свою картину. В считанные секунды фото ее готово. Оно лежит перед ней. Она не может просто уйти. Она платит, платит и платит. И когда же расплатится?..


Они оба молчат.


Ты купи мне самсу поесть.

Он. Хорошо. И попить, наверно?


Он уходит. Александрия ходит по перрону, видит кого-то, видимого только ей.


Александрия. Здравствуй, мое отчаяние. Здравствуй, привет, как жизнь?


Она жмет руку кому-то невидимому.


Отчаяние в невесте? Я не невеста, нет. Я сбежала со свадьбы. Драки, еда, постель. Только на фото счастье. Для подруг, для тех… Нет, не буду про тех. Для себя и подруг. Чтобы забыла я: драки, еду, постель. Мусор, живот, ребенка, глядя на эти фото. Радость, развод, работу. Радость здесь лишняя.


Она цепляется ногой за какую-то железку, разрывает колготки. Снимает их и выкидывает. Смотрит на свои ноги. Ноги ее в порядке: белые и упитанные. Смотрит только на одну свою ногу.


Вся нога в сухожилиях. Вся венозная, с кровью. Будто бифштекс в закусочной. Желтая, синяя, красная. Желтая, синяя… радуга. Дети, мы рады ей. После дождя мы счастливы.


Прячет ногу обратно под платье.


Прячу ногу свою. В детях нам стало тесно. Вот почему мы здесь. Нужно расширить тару. Чья это специальность? Есть здесь рабочие, эй?! Нет никого, молчание. Надо же им платить.


Она ищет бумажник, по всей видимости. Не находит его.


Денег с собою нет. Или нет вообще. Их никогда и не было.


Появляется он, он несет пакет с едой (в нем еда и бутылка с вином).


Александрия. Где ты был? Голодна.

Он. Вот, купил пиццы нам и вина на дорогу. Выпивка вместо воды.


Она молчит, смотрит на него, у нее шевелятся губы. Он то смотрит на нее, то не смотрит. Она берет пиццу из пакета, ест ее аккуратно. Смотрит на него, говорит и ест одновременно.


Александрия. …И когда идешь рядом с ней, то нарочно не смотришь на молоденьких. Потому что только о них думаешь. Взгляда еще не хватало.

Он. Слушай, я не женат. Ты же прекрасно знаешь.

Александрия. Думаешь, дура рядом с тобой? Если мы живем с тобой вместе, наши головы сообщаются. Они сюсюкаются в тишине. Жидкость из твоей головы поступает в мою. А не только из этих мест.


Показывает ногой на его пах.


Он. Значит, мы живем с тобой вместе? Это хорошая мысль. Я думал, мы с тобой иногда встречаемся. Не знал о себе так много.


Она закуривает.


Мы раньше с тобой не общались. Бывает так, люди давно знают друг друга, видятся, но не общаются. Ведь случается так.

Александрия. Да на каждом шагу.

Он. Вот и я замечаю то.

Александрия. Ну и что, замечай себе. Никому нет до этого дела. До тебя и того, что там.


Она делает движение сигаретой в сторону его головы.


Вообще, уходи отсюда. Вообще уходи.

Он. Уйду.

Александрия. Иди. Горевать не будут.


Она крайне спокойна и отстранена.


Как я вас всех ненавижу. Всех бы зарезала. Всех.

Он. Ты про мужчин?

Александрия. Про женщин. И про мужчин. Про всех.


Она роняет кусок пиццы на платье, смотрит на платье.


Вы топчете мое платье.


Она подбирает края своего платья, разглядывает.


Посмотри, сколько разных ног. Все прошлись по платью, загадили. Истоптали его совсем. Ну куда вы, куда, куда? Сколько детских ног, боже мой!


Она следит за следами на платье.


Они все выше и выше, они все больше и больше. Они теперь просто гигантские.


Она смотрит себе в область живота и груди.


О, проклятие наше - дети. Наше лезвие гильотины, оно выше, и выше, и выше. Оно над моей головой. Я покорно сложу свою голову. Я ведь женщина, я покорность. Я же матка во всяких смыслах. Я рожаю и я терплю.

Он. Говорят, женщины сильней любят тех мужчин, у которых душа устроена так, как половой орган свиньи. Той, что мужского пола. Она проникает в саму матку женской души. Извини за такое сравнение. Но другого не знаю я. И не знаю, зачем вдруг вспомнил.

Александрия. А потом наши души болтаются на спирали, не умея с нее сползти?


Александрия смотрит на него, затем ее взгляд опускается вниз, разглядывает свое платье.


О, какие они гигантские. Просто взрослые, бессловесные. Боже мой, как они ужасны. Сколько дырок от шпилек здесь. Кто придумал проклятые шпильки?

Он. Наверно, тот, кто заглянул в глаза женщине. Кто дошел до души и вернулся обратно. Выкарабкался оттуда.

Александрия. Точно, сегодня ты гений! Люблю я тебя сегодня. Люблю этой ночью.


Оглядывается, затем, сужает глаза, смотрит пристально на него.


Эти суженные глаза. Эти пули, сведенные завистью. Эти пули, жужжащие ненавистью. Как же любят они вонзаться.


Она смотрит сильней на него.


Ты же видел фильм Терминатор.

Он. Ты сейчас про какую часть?

Александрия. Я про обе. Неважно, в общем. Когда из его спины Сара вытаскивает пули. Потом смотрит на его куртку, похожую на сито. Так вот, там все верно, кроме одного: на месте терминатора женщина. Просто любая - красивая. Просто совсем любая.


Оглядывается вокруг. Уже совсем темно.


А потом озверело полночь. А потом озверело вниз. Озверело или невесело.


Невесело усмехается.


Занимались любовью здесь.

Он. Мы с тобой? Здесь такого не было.

Александрия. Ты не помнишь, ведь ты был пьян. Если бы мы не были знакомы с тобой, ты бы попытался меня изнасиловать?

Он. Вряд ли. Хватает чувств.

Александрия. Трус?

Он. У меня не встанет.

Александрия. Трус потому что?

Он. Да.

Александрия. Силой меня бы взял?

Он. Да, иногда так хочется.

Александрия. Ты же трус?

Он. Безусловно, да. Трус, и бойся меня такого. Такая позиция зачастую победная.

Александрия. Так с тобою всегда.

Он. Путь труса выложен более прочными камнями. Путь труса широк. Он сильнее проложен. Он ведет к цели быстрей.

Александрия. Женщины вас не любят.

Он. Но рожают детей. Значит, нам отдаются. Нам не нужна любовь. Лишняя трата денег.

Александрия. Чувств?

Он. Почему же? Денег. Чтобы женщина принадлежала тебе, не нужна смелость, нужно только умение, нужно быть рядом, нужен технический навык. Как ставить счетчики на воду или стекла менять на пластик. Это просто работа. Механизм примерно один. Ключ, лицензия, навык. Ум женщины мечтает о героях, о смелых, ум ее далеко; можно брать ее теплой, можно брать ее сзади. Так мы и поступаем. И все женщины наши.


Он смеется в лицо ей.


Можно выпить залпом тебя. Можно лакать всю жизнь. Можно лакать из миски. Ты же не против?

Александрия. Нет.


Она затихает. Ее голова утыкается в его плечо. Он вскрикивает через некоторое время от боли.


У меня был когда-то знакомый. Я общалась с ним по сети. Он мне нравился, ну, немного. Он же не был таким, как эти. Но потом связался с другими. Начал с девками путаться. После этого мне писал. Я ответила на одно его письмо: не заебывай меня, пожалуйста. А он, знаешь, как мне ответил?

Он. Я не знаю, откуда мне знать.

Александрия. Он убрал только букву е из матерного слова моего. И прислал мне письмо обратно. Я расплакалась, боже мой. Наше счастье всего лишь в букве.

Он. Наше счастье или твое?

Александрия. Ты, конечно же, прав, мое. Я ему ничего не ответила. Ни теперь, ни тогда, когда.


Она отворачивает голову, трет глаз платком.


Что-то в глаз сегодня попало. Так о чем я тебе говорила? А, сама ему написала, как я могу забыть то, что не помню, то, чего нет. Больше мы с ним не общались. Виделись только редко. У меня был когда-то знакомый… Для чего вспоминать его. Ну и нет его. Все, забыли.


Она улыбается ему. Затем смотрит вдаль.



Скажи, торопиться некуда? Наш поезд уже идет. Я слышу, он сильно едет. Уверенно к нам идет. Откуда такая уверенность? Он знает, кто есть отец. Отсюда в себе уверен. Увереннее отца. Вот так всегда и бывает.

Он. От матери много взял.

Александрия. А кто его мать, скажи.

Он. Мать - это и есть мужчина. Это есть я. Женщина есть отец. Женщина зачала его. Мужчина его родил. И кормил, и воспитывал. В свет его выводил. Ясно тебе?

Александрия. Не знаю. Трудно быть женщиной, внутри которой мужчина и женщина.

Он. Трудно, зато приятно. Трудно, так трудно быть. Трудно не быть, труднее. Я тебе говорю. Ты просто взяла и трахнула. Поймала меня во тьме. Я шел с работы домой. Шагал, никого не трогая. Возможно, еще курил. Обычно, вот так, затягивался.


Закуривает сигарету.


А ты ждала меня в арке. Со спущенными штанами. Спустила потом в меня.

Александрия. Забавно.

Он. Тебе смешно?

Александрия. Смешные твои параллели.

Он. Я думаю, это так. Мне так теперь это видится.

Александрия. А мне уже поезд видится.


Она вглядывается в темную даль.


А ты для чего живешь?


Молчат.


Он. Не знаю, у меня все есть.

Александрия. Выходит, что мы равны. У меня нет ничего.


Приближение поезда.



  1. В поезде. Темно. Александрия



В поезде. Темно. Александрия на верхней полке. Свет от ее телефона. Внизу шумит ребенок. Он что-то ест, шелестит, жует, бормочет и балуется.


Александрия. Новая жизнь стучит в мои двери. Но не моя эта жизнь. Она идет из мужчины. Жизнь мужского ребенка, чужеродная мне. Смотрите, уже меняюсь. Я становлюсь другой. Голос грубеет, сердце. Кожа с меня ползет. Больно ползет, когтиста.


Она прячет голову под подушку, вытаскивает ее оттуда.


Мозг человека движется. Он похож на лаву в жерле вулкана. А потом будет извержение. Или вулкан уснет. После вулкан проснется. Двигаемся к горам. Выше взбираемся, в горы.


Ребенок шелестит.


Так бы и придушила. Заткнется он или нет? Может, подавится и подохнет? Как же, надейся, нет. Что он там ест?! Чипсы, наверное? Или сухарики? Затолкать бы их ему в глотку, каблуком загнать глубже, чтобы наелся раз и навсегда, малолетний подонок. Жаль, ружья нет, снести бы ему башку тупорылую. Мальчик, эй, мальчик!


Ребенок все так же шумит.


Он глухой и тупой, наверное. Может, ребенок девочка? Только есть пока научился. Из окна, что ли, выкинуть? Как он мерзок и гадок. Просто бесконечный желудок, засасывающий в себя все: людей, машины, дома. Он сожрет наше счастье, любовь и надежды. Да, он вырастет и будет другим, но пока он личинка, мерзкая, гадкая, как у жука. Она дышит и ест. И все. Но они отдельны от них! Почему мы с личинками вместе? Почему они жрут нас, как листья?! Как он мерзок, он - гусеница. По мне ползают гусеницы, боже, какая мерзость!


Она скидывает гусениц в темноте с себя. После приходит в себя.


К ним нужно относиться как к гусеницам. Снисходительно, подавляя отвращение свое, понимая, что из них могут, должны вырасти бабочки. Из коконов вырастут бабочки. Все в порядке, они же вырастут. Если их не давить, если их не уродовать. Если уродовать, то получаются, например, педофилы. Педофилам прощения нет. Они гусеницы внутри. Из них не получится уже бабочек. Они ползают, они жрут. Толку от них не будет. Только повальный вред. Они - дети, оставшиеся детьми. Они возбуждаются друг на друга. Гигантскую гусеницу возбуждает маленькая гусеница. Большое отвращение хочет маленькое. Но ведь у тюленей слабые самцы, оставшиеся без самок, мстят главному самцу тем, что насилуют его детенышей, пока самок нет. А теперь эта педофилия в горле сидит людей. Знаете, я вдруг вспомнила. Был у меня знакомый, звали его педофил. Где он теперь, не знаю. (ребенку) Вот урод, твою мать, усни же!


Она смотрит в окно, снова сует голову под подушку, вытаскивает ее оттуда, Швыряет подушку вниз. Шелест не прекращается. Она включает музыку на телефоне через наушники. Лежит, слушает музыку. Говорит из-за наушников громко.


Я гуляла туда, в эту сторону. Я как женщина ездила. Шла уверенно и тяжело. Как мужчина теперь обратно. Как мужчина в шикарном смысле. Не в поблеклой усталой истине. Не в цветах, занесенных кровью. Полусладкой прозрачной кровью. Но не тающей, но не тающей. Никогда не растаявшей. Кровь и снег. Эта связь безбожна. Кровь и снег. Эта связь божественна. Как мужчина и женщина. Это радость и боль глобальные. Это грех, доходящий до святости. Он такой колоссальный, грех, что вторгается в зону святости. Занимает ее собой. Ну, куда ему деть себя? Никуда. Он в нее врастает. Выпадает сначала снег. А потом уже сверху кровь. Кровь, кровь, кровь. Кап, кап, кап. Кап, кап.


Копается в телефоне.


Смерти не будет, смерти не будет, смерти не будет. Слишком больно и сладко мне. Еще и еще мне боли. Если боли немного, то она приезжая здесь. Она вызывает ненависть. Ведет себя вызывающе. Говорит, это все мое. Сейчас это все захапаю. Режет барана на улице. Танцует свою лезгинку. Прямо в центре, ее. Если боль - большинство, если ее уже много, то чужая уже неболь. Пусть уезжает отсюда. Или сидит и молчит. Пьет целый день и злится. Пьет, вырубается, гибнет. Ну ее к черту всю.


Снова смотрит в окно.


Сиротство земной земли. Какие же мы сироты.


Говорят, нефти скоро не будет. А зачем эта нефть нужна? Для чего нужна, для того и используют.


Не глаза у людей печальны, а пространство, через которое они доносят свою печаль. Не печаль была она вовсе. Ею стала, но не была.


Как выглядит современный город, так выглядит и душа. Она наполняет его. Город стал таким, чтобы она не уничтожила его. Он подготовился к ней. Согласись, глупо вливать кипящий металл в пластмассовую посуду. А душа закипает, чувствуешь?



  1. Утро. Поезд стоит


Утро. Поезд стоит. Александрия и он лежат на верхних полках. На нижней полке спит ребенок.


Александрия. Ты?

Он. Я решил поехать.

Александрия. Разве ты брал билет?

Он. Деньги. Договорился.

Александрия. А когда же ты сел?

Он. Надо вставать. Светло.

Александрия. Не хочу. Еще рано.


Смотрит в телефон.


Нету еще пяти. Так когда же ты сел?

Он. Сразу, тогда с тобой. Лег, когда ты уснула. Я сидел под тобой. Глядя в окно, ел сухарики.

Александрия. Да? Приятного аппетита.

Он. Я их уже доел.

Александрия. Я желаю на будущее.


Она достает книгу из сумки.


Он. Кто твой любимый писатель?

Александрия. Тайсон.

Он. Очень смешно.

Александрия. Не думаю.


Он смотрит на книгу.


Он. Что за книга? Уже читала?

Александрия (зевая). Так листала себе немного. Сароян.

Он. Ну и как?

Александрия. Читал?

Он. Нет, но слышал. О чем и как?

Александрия. Гигантское армянское самомнение при недостатке таланта. Мне нравится другой армянин, наш земляк.

Он. Ну и кто же?


Она старается вспомнить.


Александрия. Не помню фамилию. Если вспомню, тебе скажу. Эсэмэской потом пришлю.


Смеется. Ему приходит смс. Он читает ее.


Говорят, он дрочил на себя в зеркале. После слизывал все…

Он. Вранье. Он же писал в трех жанрах. Он писал или пишет?

Александрия. Я не знаю. Он пишет. Да?

Он. И в каком он был лучше жанре?

Александрия. А какое измерение лучше?

Он. То, которое ближе?

Александрия. Три жанра - три измерения. Трехмерное пространство. 32 бита творчества. Можно как в жизни в нем. В нем уже можно больше. Вот почему три жанра. Три кита измерений. Мы на них и земля.

Он. Смотри, три кита, три жанра. Вода, земля и пространство. И три измерения.

Какие еще сомнения?

Александрия. Сомнений полным-полно.


Александрия молчит, смотрит в книгу, потом в окно. Поезд едет, они спускаются вниз. Сидят внизу на одной стороне. На другой спит ребенок. Они смотрят на него какое-то время. Он обнимает Александрию по-братски.


Он. А ты бы хотела, чтобы он любил тебя. Чтоб прижимал к себе. Редко бы отпускал. На поводке любви. Выгуливал бы собачку. Бегала бы за ним. Или тянула вперед. Или тянула в сторону. И твоя красота зависела бы от этого поводка. Годы бы поредели, как волосы. Между них появились просветы.


Он гладит рукой ей волосы.


И ты бы смогла дышать.


Она тоже гладит ему волосы.


Александрия. А сейчас они совершенно черны. Они смоль, они молоды.

Он. Нет, их носитель молод.

Александрия. Хочешь меня поправить. Ни единый не выпал, нет.

Он. Чтобы я тебя прижимал к себе. Чтобы ты мне затмила солнце. Чтобы стало казаться луной, свет бросающей солнца. Сбрасывающей к нам, вниз. Чтобы свет мне дарила твой.

Александрия. Потому что любовь есть мост. Мужчины и женщины стоят напротив друг друга у берегов обрыва.

Он. Когда же тогда без любви люди встречаются, женятся? Вовсе тогда не мост. Ты неверно сравнила. Ты неверна реальности и неверна уму. Сообрази еще.


Он иронично улыбается уголками губ.


Может, любовь есть выкидыш? Секс же есть целый плод.

Александрия. Нет, ты не понял меня. Я говорю про души. Они спасутся, если построят мост. Если мосты совпадут их, если концы их встретятся. Или его найдут. Пусть пойдут по чужому, только пускай идут. Ты говоришь про тела. Да, тела у нас рядом. Только тела, и все. Вот почему нам трудно.


Он иронично улыбается ей. Она гладит ему волосы.


Как же мне объяснить это чувство, чувство, которого нет… Как мне его отдать, если взять его нечем? И отдавать мне нечем.

Он. Ты о чем говоришь?

Александрия. Скажем, пять лет назад, шесть или семь, неважно, при виде людей, живущих, к примеру, в провинции, в среднем каком-нибудь городе, работающих в учреждении, куда поступала работать я, у меня очень ясно возникала мысль, как они могут жить? Как могут здесь работать? Как они вообще? Сколько бы ни было лет, двадцать, пятьдесят, не имеет значения. Я даже и не ездила тогда никуда. Ни в Москву и ни в Питер. Я молчу про Европу.

Он. Может, поэтому?

Александрия. Вряд ли, не знаю, нет. Как они могут жить так?

Он. Остро воспринимала. Я тебя понимаю.

Александрия. Дело в самом здесь принципе. В отношении к жизни. Сейчас стало равнодушней. Какое место, такие и люди. Ну, в общем и целом. Есть у них соответствие. Где хорошо, там жизнь. Где удобно тебе. Нельзя свое переносить на чужое. Нельзя, но это необходимо. Для тебя самого. Если ты не сходишься, ты не остаешься на месте, не застреваешь в нем. Если застрянешь, тебя потом выковыряют оттуда и выплюнут. Я понимаю теперь себя, не понимающую их, и понимаю их. Я понимаю обоих: и себя, и других. Как мне при этом грустно. Тогда я не понимала, потому что могла любить. Любить не всех, не по-братски и не по-матерински. Как женщина, вся, без остатка. Поскольку был разум мал. Моя любовь баюкала его в колыбели. А он плакал, просил есть и писался время от времени. Я про любовь к мужчине, как нечто страстное и трагичное. А теперь любви меньше, разум вырос, теперь он хозяин в доме. Он занимает в нем больше места. Вот что теперь я чувствую.


Она берет сумку, полотенце, выходит, сразу же возвращается.


Он. Занято?

Александрия. Согласись, те, кто умирают не старыми, оставляют сосуд открытым. Я не столько сейчас про возраст. Занято, да. Я не считаю, что Толстой умер старым. Но те, кто умирают старыми, захлопывают сосуд. Ну с чем бы сравнить…


Роется в своей сумке. Достает из нее конфету.


С конфетой.


Показывает на концы конфеты в обертке.


Вот это детство и старость. Потому они скручены. Потому они сморщены. А на них выходные данные.


Читает данные о конфете.

А тот, кто живет не до конца, разрезает конфетку, разламывает ее, он делится ею с ближним. С тем, кто рядом - ему видней. Кто оценит его, поймет. Но дело не только в этом, что дарит он часть конфеты. А в том, что она открыта. Он может срезать концовку. И всю подарить конфету. Он сможет лишь срезать старость. Ты понял меня, про старость? Придется и мне быть старой?


Она хочет разломить на две части конфету. У нее ничего не выходит.


Блин, я сломала ноготь.


Смотрит на ноготь свой. Она протягивает ему конфету целиком. Он берет ее.


Он. Ну, что будем делать - резать?

Александрия. Зачем? У меня их две.


Она достает еще точно такую же конфету из сумки. Они едят их, конфеты. Пьют из горла вино.


Не бойся, я не кусаю. Мне так больше нравится. Без букв последних, без старости.

Секс не для меня, я уверена. Поцелуи, прикосновения.

Он. Но одно дело рассуждения, другое - когда пузырьки в тебе накопились. Когда хотят уже выхода. Стучатся в тебе, трубят.

Александрия. Тогда уже не до мыслей.

Он. …Целовать приятные губы, в зале полутемно и там музыка?

Александрия. Прикасаться случайно, да.

Он. Но не есть, а закусывать. Но не пить, а губить вино.

Александрия. Пригубить, а сказал губить. То же самое. Может быть. Или то, что идет за сексом, или то, что идет до него. Так - эротика, извращения. Ну а в секс попасть не могу. Слишком маленькое ушко. Слишком маленькое отверстие. Слишком странно.


Смотрит в окно.


Он. Все так. Наверное.

Александрия. Есть борьба с тем, что названо природой. То есть наш мозг соревнуется с ней. Значит, исход неясен.

Он. Значит, исхода нет?

Александрия. Я про болезни, про секс. И про другое тоже. Мы можем извлекать удовольствие без продолжения рода.

Он. Ты сейчас мне про секс.

Александрия. Да, про него, него же. Мы научились отделять одно от другого. Если мы их расщепили, секс и продолжение рода, то можно было ожидать, что мозг, пошедший по такому пути, расщепит со временем атом.

Он. В этом и есть человек.

Александрия. Нет, ты не понял прикола. В этом и есть природа. Она просто женщина. Ты должен ее понять. Она не говорит то, что думает. Она приходит к мужчине, но не говорит, что пришла к нему. В этом идея секса. Секс прикрылся детьми. Спрятался за святое. Продолжение рода - есть повод. К нему не придерешься и не бросишь свой камень. Если у женщины не вышло с мужчиной, то позора не будет, она же пришла по делу: она не пришла к нему. Она не выдала своих чувств. Она не выдала тупо своих. Потому что если мало умирать, если перестать вообще умирать, находясь на этой земле, то людей будет слишком много.

Он. Пока мы на земле, это да.

Александрия. Поэтому секс сам по себе часть нашего общего дела, часть прогресса, наше будущее и звезда. Поэтому женщина сексуальна. Сексуальность ее убьет.

Он. Ее или нас?

Александрия. Без разницы. Сексуальность должна стать выше. Женская красота и время. Вот то, чего достаточно, чтобы стремиться к иному.

Он. Не любая прекрасна женщина, но прекрасных женщин достаточно.

Александрия. Кажется, хочется есть. Ты не хочешь поесть со мной?


Она достает хлеб и сыр из сумки.


В городах время утоптано. Плотное и густое. Съешь этот хлеб со мной. Не побрезгуй пшеничным. Ощути этот вкус. На тепло пересядь.


Протягивает кусок хлеба, оторванный для него рукой. Они едят. Пьют вино.


Александрия. Раньше я думала, что любовь - это когда невидимые шестеренки сходятся, начиная вращаться вместе. И крутятся в одну сторону. Или одна движет другую, подчинившуюся ей. Если они не сходятся, люди не общаются вовсе. Проходят мимо друг друга. А при контакте происходит конфликт, если лоб в лоб. Бо́льшая побеждает.

Он. Знакомо. Твое мнение изменилось.

Александрия. Это была просто жизнь, человеческие отношения. А любовь - когда шестеренки сходятся, вращаясь в разные стороны. Возникающее напряжение, гул - вот что она такое. Они сходятся, упираются, если не отскакивают, то одна побеждает, ломает другую, тащит за собой ее. Так любовь исчезает, перерастая в отношения. Если же силы равны, то это и есть вечная любовь. Они упираются, тащат, по очереди друг друга, вырываются, снова сходятся. И так далее, и так далее. Так я сегодня думаю. Думаю навсегда. Крутятся в разные стороны.

Он. Что ж, возможно, возможно.


Он выносит мусор, возвращается и садится.


В разные, значит, разные. Пусть будет, значит, так.

Александрия. Это боль, боль и боль. Это карточки расставания. Это чей же трактор сильней. Кто кого перетянет в поле. Разрывают друг друга, рвут. Их - тела, а кругом пространства. Две-три птицы, машина, бомж. Вот и все, остальное - поле.


Александрия делает большой глоток. Ощущает его.


Вот отчего усталость. Вот отчего вся боль. Вся такая немаленькая.


Она ежится, кутается в свою кофту.


Что ты все любишь холод? Что он в тебе нашел? Здравствуй, привет, прощай.

Холодно или кажется?


Он обнимает ее.



  1. Александрия и он сидят



Александрия и он сидят напротив друг друга. Поезд идет. Ребенок на верхней полке спит. Час миновал, не меньше.


Александрия. Кажется, хочется есть. Ты не хочешь поесть со мной?


Она достает хлеб и сыр из сумки. Они снова едят то же самое. Пьют то же вино.


В городах время утоптано. Плотное и густое. Съешь этот хлеб со мной. Не побрезгуй пшеничным. Ощути этот вкус. На тепло пересядь.


Протягивает кусок хлеба, оторванный для него рукой.


Для меня секс с мужчиной - это секс с мужчиной. А ведь надо уже другое. Мы ведь, женщины, все дикарки. Мы едим еще все сырым. Мужчина может быть растительным или животным, но мы в обоих случаях сырым его кушаем. Вот картофель или мясо бывают сырыми. И те же картофель или мясо бывают вареными, жареными, тушеными. Их можно запекать. Понимаешь, если мужчина готовый, то он более разнообразный. Сырой - он или свежий или испорченный. Или еще на свободе, то есть еще живой. Но такой нам не нужен. Да, в такого мы влюбляемся, как охотник влюбляется в добычу, а иначе он не сдвинется с места.

Он. Ты забыла про голод.

Александрия. Это такая мелочь. Мужчина должен быть приготовленным, а не прыгать сырым в постель. Говорят, что готовят их женщины. Что должны готовить их мы. Виноваты в их сырости. (Растерянно, глядя под ноги) Я не знаю… Я долго варила. Не могла уже больше ждать. И приправы, конечно, сыпала. Перемешивая их ложкой.

Он. То же самое можно сказать про вас.


Она смотрит на него, бьет его резко ладонью по груди и смеется.


Александрия. Ой, да брось, я сейчас шутила.

Он. А, по-моему, было правильно.

Александрия. Ты так думаешь.

Он. Да. Примерно.

Александрия. Знаешь, я люблю мужчин. Но иногда мне хочется женщин. Хочется тем, чего у меня нет, понимаешь? И отсюда обида туда. И отсюда - потерянный рай. То, что отняли у души, это чувствует тело. И наоборот, отнятое у тела чувствует душа. Душа чувствует тело, ну а тело души не чувствует. Вот почему наука бессильна здесь. Тело глаза не видит. Тело души моей.


Они заканчивают есть, она выносит мусор, он достает портативную видеоприставку, играет в нее. Она приходит, сидит, красится. Он играет в игру.


Но не путать реальность с вымыслом. Они сами друг друга путают. Не хватало еще, чтоб мы. С чем можно сравнить жизнь? С компьютерной игрой, с чем же еще.

Он (играя в игру). С компьютерной?

Александрия. Еще как. Многие компьютерные игры копируют нашу жизнь.

Он. Зная об этом?

Александрия. Не ведаю. Думаю, что не очень. Уровни, несколько жизней, жизней в кавычках здесь, урон здоровью, сердечки. Возможность силы и роста и испытание в конце каждого levelа. Какой-нибудь враг серьезный.

Он. В конце каждого десятилетия… Тоже так думаю.

Александрия. А в конце - самый крупный враг. Труднее всего победить. Многие не побеждают. Обламываются на нем.

Он (поднимет голову). Слушай, а тогда почему, что дальше - не показывается? Игра на этом кончается. Ты победил - и все. Странная все же победа.

Александрия. Здесь невозможно знать. Это же символ, главное. Он указует путь.

Он. Как-то не очень.

Александрия. Думаю, что в конце проиграю.

Он. Женщинам, да, трудней.

Александрия. Хуже играем в игры. Хоть одна победила? Просто не знаю я. Страшно подумать только. Женщины хоть выигрывают?


Она берет у него игру и играет.


Он. Я вообще-то играл…

Александрия. Ой, меня, кажется, съели. Я не играю так.


Откладывает игру в сторону. Сидит, смотрит в окно. Встает, уходит, возвращается с кипятком в стакане. Заваривает кофе и пьет.


Глупости все эти игры. Чушь и тот, кто придумал. Неразумный мужик. Ну его прямо к черту.


Выкидывает игру в окно. Сидит, молчит, думает.


Классная драматургия. Зря, наверное, выкинула. Вот написать бы пьесу прямо с таким сюжетом.

Он. Трудно себе представить. Особенно последнюю сцену.

Александрия. А я себе представляю. В конце каждой сцены я буду драться со школой, институтом, работой, возрастом, козлом пьяным на дороге и в транспорте… А в самой последней сцене - буду драться с тобой.


Она встает, изображает борьбу с ним, сближение в схватке.


Ты будешь вот так сидеть, а я тебя буду бить. Пока ты не сдашься мне.

Он. Ну, там в конце все не так. И по мне, лучше драться с собой в конце.

Александрия. Нет, я буду драться с тобой. У нас с тобой будет так. Я съем тебя, все твои косточки. По очереди обглодаю.


Берет его руку в свои, затем начинает покусывать ее и рычит.


Они будут блестеть, белые-белые, словно первый снег, первая любовь, белый бант на моей голове, когда я шла в первый класс. С моей мамой, любимой мамой. С моей мамой, всегда моей…


Отвлекается от своей матери.


Да, хорошая вещь игра. Игра, где машина стоит, а пейзаж движется, есть прообраз будущего. Где уже мы стоим, а пейзажи меняются. Понимаешь, и солнца тоже. Обязательно переменимся. Когда наш корабль поплывет. Поплывет в другие галактики. Обязательно, вот увидишь. Мы стоим в ремонте давно. Наши силы безмерно копятся. Динозавры - легенды о силе. Об утраченной, но желаемой.

Он. Динозавры, о чем это прошлое? Оно как-то относится к нам?

Александрия. Это души до наших тел. Вот такие они гигантские. Это как первые телевизоры. Это только первые выпуски. Понимаешь?

Он. Так странно…Да.

Александрия. Только горя сегодня вдоволь. Как селедки тогда, при НЭПе. Обещался всерьез, надолго. Не так долго уже протянул. А потом началось разделение. На своих и врагов, чужих.

Он. Но оно уже было.

Александрия. Зрело. И готовилось уже вылиться.

Он. Подожди, ведь была война.

Александрия. А, гражданская, жизнь Христа? Ну, для нас это так давно. Ведь не мир, а меч нам принес. То гражданская, жизнь Христа. Я тебе говорю про тридцатые. Только Сталин уже не умрет. Потому что материя - это символ или изнанка.

Он. Символизм, я читал об этом.

Александрия. Эпоха Сталина - это грядущая перевернутая эпоха. Материя здесь изнанка духа. Сталин умер, то есть стал не нужен макет. Королевство кривых зеркал. Сталин - девочка, звать Яло. Посмотри на салон машины. Четыре колеса и четыре времени года. И четыре стороны света. И четыре же измерения.

Он. Их же три.

Александрия. Говорю, четыре.

Он. Это там, где шестое чувство?

Александрия. Это там, где шестое чувство. Муж и жена, сын с дочерью сзади в салоне. Муж с женой пересядут в капот. Дети сядут на их место, из багажника выйдут другие. Новые дети, не старые. Человеческих сил станет больше. Мы помчимся быстрей вперед. Мы поедем вперед быстрей. С каждой смертью летим быстрей. Посмотри на двадцатый век. Потому и аварии были. От неопытности своей. Ничего, починили тачку. Все удары пришлись на мертвых. И погибли родители тоже. И за руль сели сразу дети. И поехали дальше дети. Но теперь они уже выросли. Перестань, слава богу, выжили.

Он. Из ума.

Александрия. Из ума, о да. (пауза) Родиться - наружу вон. Рождаются люди. Сидят в салоне до этого.


Она садится, поправляет волосы. Смотрит в зеркальце.


Не нравлюсь я себе в зеркале.

Он. Человек, который не нравится себе в зеркале, нравится себе в жизни.

Александрия. Значит, рушится крыша с неба. Значит, рушится с неба мозг. Ты не хочешь уснуть со мной? Ну, немного себе романтики?


Он отрицательно качает головой.


Боже мой, я сейчас устала. Там, где отдых, устала я.

Он. Так всегда: там, где отдых, - слабость. Отдых - зеркало, в которое начинает смотреться наша усталость. И ее становится двое.

Александрия. И ее становится три, если сзади еще есть зеркало. Откровение так опасно. Там и вирус, и кровь, и боль. Я вчера посмотрела фильм.


Усмехается.


Очень вкусный попался фильм.


Усмехается снова. Сует себе в рот зубочистку, держит ее, грызет.


Но до сердца ли мне теперь?

Он. До него никому нет дела.

Александрия. Таким теплом брызнули глаза одного прохожего. До сих пор не могу забыть. Я тогда была очень сладкой. На меня все смотрели хотя. Все хотели и шли за мной. Один раз шел старик до дома. У крыльца только обернулась. Я же в частном тогда жила. Как не стыдно, ведь вы старик. Он хромал, потому был с палкой. Ничего не сказав ушел.

Он. А давно это было?

Александрия. Больно.

Он. Тебе больно?

Александрия. Давно было. Больно. (пауза) Я впервые тогда влюблялась. И ко мне приставали все.

Он. Эти мысли хоть как-то связаны?

Александрия. Знаешь, это как дружить с кем-то, быть с ним одним, скажем, в Вузе. А потом видеть, что вы не один, что он умней, скажем, хитрей, сильней. Он идет быстрей и уверенней. Раньше вас сдерживал в разные стороны Вуз, как коней, рвущихся в стороны. Теперь никто вас не держит. Трудно видеть такое. То же самое у меня, но с весной, а не с другом, Вузом. Когда ты считаешь ее и себя одним. Но потом ты вступаешь в другую пору. Ну, а ей плевать на тебя - проститутка уже с другими.

Он. У мужчин точно так же.

Александрия. Нет.

Он. Ты была мужчиной?

Александрия. Но знаю. У нас весна самое главное. Наша любовь и проклятие.

Он. Но вы так спокойно переносите ее уход. Дети к тому же времени.

Александрия. Дети - это чтобы не видеть слез, чтобы не слышать криков. Слезы детей и их крики - наши, просто мы передаем их, пока они варятся в нас.

Он. Никогда так не думал.

Александрия. Потому что внутри другое. Обжигают пламень и лед. Внутри огонь, а снаружи лед. Ты хотел бы наоборот? Жжет, значит, одно и то же? Потому что совсем различное. Ты не видел, как плачет лед? Как увидишь, то будет поздно. Даже крыши вас не спасут. Остановка под знаком сердца. Позвони, я открою дверь. Я внутри, я пока снаружи. Ты хоть любишь меня? Хоть сколько?

Он. Я люблю тебя, но не всю. Я люблю твою часть безмерно. А другая - она испорченная. Я пытаюсь отрезать, чтобы всю любить, без остатка. Ну а ты безумно кричишь. Для меня эта часть испорчена. Для меня эта часть мертва. Для тебя эта часть здорова.

Александрия. Для меня эта часть есть я. Небольшая тебе поправка.

Он. Я тебе говорю об этом же.


Он ложится, открывает газету, читает ее.


Александрия. Ты не можешь ее любить. …Когда возбуждают самые падшие и развратные мужчины, а выйти хочется за самого чистого и невинного. Безупречного, своего. И при этом в себе честна. Не могу, не могу ему врать. С кем мне быть из них? Если не могу с обоими и не могу с одним?! Окунаться в грязь и просить у господа? Убить человека и просить у него прощения? Не прощения пусть, но денег. Нет, не грабить - молить, просить. Встав перед ним на колени. А когда он не даст - а ведь он может отказать, - тогда уже грабить со спокойным сердцем. Сволочь он, а отнюдь не я.


Он читает газету. Александрия хочет продолжать говорить, но некому. Некуда говорить, речь упирается и встает.




  1. Он и ребенок спят



Он и ребенок спят. На груди у него газета. Поезд стоит. Она сидит, глядя в окно. Появляется торговка с тележкой.


Торговка. Пиво, чипсы, мороженое.

Александрия. Мне ничего не нужно, но у меня есть деньги. Зеркало всех желаний. Деньги хотят, не я. Дайте мне пирожок, хоть пирожка не хочется. Как продажи идут? Более или менее?


Торговка встает.


Торговка. Более-менее, да.

Александрия. Ну, хорошо все, значит. Как хорошо. Все так. Вы продаете еду, вы продаете человека. Вы продаете то, что станет его частью, ну, восполнит его. И не в том только смысле.


Торговка хочет ехать, но Александрия не пускает ее.


Торговка. Женщина, мне пора.

Александрия. Женщина?! Вам пора… И мне тоже. Еда тоже быстро портится. Вы меняете временное на вечное. Но потом на вечное тоже берете временное, переплетая их. Вы их сплетаете. Вот. Здесь у нас связь с едой. Но как человеку менять себя? Вот недовольство жизнью. Кто-то меняет в дела, в творчество и в науку. В технику и в дома. Живопись и скульптуру. Менеджеры звена.

Торговка. Мне пора, я пойду.


Торговка уезжает с тележкой.


Вода, пирожки, мороженое! Вода, пирожки, вода!

Александрия. Библиотекари, учителя и сотрудники. Дворники, грузчики, слесари. Как раздавать им воду. Ужас жизни в воде. Пресная и соленая. А на вид одинаковая. С виду одна и та же. Как же много соленой. Но не годной к питью. Так и жизнь, так и люди. Вот оно что - вода. Помогите соленьям, вскройте и съешьте их! Съешьте, запейте водкой. На здоровие всем. Ешьте и будьте счастливы! Пейте и будьте такими же.


Александрия идет вслед за торговкой, слышны их голоса.


Дайте скорей сканворд. Он у вас есть, сканворд?

Торговка. Да, какой вы хотите?

Александрия. Самый сложный, как можно.

Торговка. Эрудит.

Александрия. Подойдет.

Торговка. Девятнадцать.

Александрия. Согласна.


Александрия возвращается со сканвордом, достает ручку, смотрит и пишет в сканворд.


Так, одинокая женщина. Да, одинокая женщина. Ровно пятнадцать букв. Сам вопрос и подходит. Как приятно и счастливо. Я одинокая. Никогда так не думала. Мне сегодня впервой.


Разгадывает сканворд.


Прохлаждая свой зад в искусстве… Что за слово могло бы быть… Не чужой прохлаждая, свой…


Думает, приставив ручку к губам.


Что же это могло бы быть. Может, гений? Нет, не подходит. Может, время? А может, стоны?


Смотрит в окно, затем что-то записывает.


Человек - это сама жизнь, ползающая перед ним на коленях…


Она повторяет фразу, пытаясь понять вопрос. Что-то записывает, читает.


Если солнце не знает, в каком месте ему гореть, а в каком месте ему угаснуть, то оно вовсе не солнце…


Торговка везет тележку обратно.


Почем продаете люстру?

Торговка. Простите, но люстры нет.

Александрия. А жизнь?

Торговка. Только пиво и чипсы.

Александрия. И почем им цена?

Торговка. По сто.

Александрия. А почем же у них цена?

Торговка. Я же сказала. Не поняли? Вы меня удивляете. Женщина, я сказала.

Александрия. Женщина спрашивает, почем им цена дана?


Торговка медлит.


Торговка. Так будете брать или нет?

Александрия. Между продавцом и покупателем товар. Между ними троими - цена. Разная, но цена. Она, как и товар, имеет стоимость.

Торговка. Я все понимаю, но брать? Вы будете брать или нет?

Александрия. У мысли бывает мысль. У свахи что, нет личной жизни?

Торговка. Не знаю. Наверно, есть.

Александрия. Наверно? Она должна быть.


Она достает деньги и покупает пиво и чипсы.


Торговка. На здоровье.

Александрия. Плевать.


Торговка уезжает. Александрия ставит покупки на стол. Смотрит в окно.


О, за окнами кладбище. Станция. Я взгляну.


Александрия берет свою сумку и выходит из поезда. Он и ребенок спят.



  1. Кладбище возле



Кладбище возле железной дороги, двухэтажный домик невдалеке. Солнце. Александрия ходит по кладбищу.



Александрия. Жесткий мир вокруг нас. Особая жестокость не нужна уже. Одних он делает еще жестче себя, других делает мягче, превращая в кисель. Кто-то становится железом мечу, кто-то становится ему мясом.


Смотрит вверх, прикрыв ладонью глаза.


У солнца настолько шквальные мысли. Солнце само шквально насквозь. Так приятно не быть. Ты же еще не пробовала. Трудно еще не быть. Самое трудное - солнце. Резко теперь блестит. Солнце сейчас косит.

Косит траву, так косит.

Да, пожалуй, что так.


Кому говорила себя? Кому я себя говорила?


Мне кажется, что за мной следят. Там в тенях стоит кто-то. Кто-то - это не я. От меня отделился. И стоит за спиной в кустах.


Она испуганно оглядывается.


Он смотрит, что я стану делать. В зависимости от этого пойдет за мной или нет. Убьет или же оставит. Оставит мне эту жизнь. Оставит ее в покое. В зависимости от этого. О господи, это жизнь. Простите меня, пожалуйста.


Машет рукой в сторону.


Там пруд, а за прудом рожь. Неспелая, так неспелая. Как души у мертвецов. Не просто, а у детей. Которым немного лет. Души у таких - будто овощи в темном месте. Дозревают там.


Просто конец всему. Жаль расставаться с небом теплых и нежных чувств. Но если меня убьют, то в этом вина востока.


Она ходит и ходит вокруг одной могилы.


Конечно, собой жизнь не исчерпывается. Ты и не должен видеть другое, чтобы не отвлекаться. Вот ты не соблазнил одну женщину, не довел ее до конца, до ее логического завершения, а уже увлекся другой. Ну куда ты такой годишься? За двумя зайцами, понимаешь? Лови одного этого зайца, его одного не под силу поймать, а ты о другом заикаешься. На, попей лучше воды. Мелкими глоточками пей.


Достает бутылку воды, пьет.


Черненькими полюби. Полюби эту жизнь такой. Не случайно один боксер говорил, трудно не иметь друзей, если на твоем счету миллион. Вот и эта жизнь тот же человек, с богатствами или нет - мы не знаем. Она специально скрывает, чтобы посмотреть, как себя будем вести. Она говорит: я бедна. Одна из задач жизни, понять, врет она или нет. Принять ее такой, жизнь эту или бога. Или не принимать даже с учетом богатств.

Ты про слезу ребенка? Да, если она не шутка, эта слеза в самой жизни, если она серьезна, то для кого-то мир не имеет оправдания. Человек проклинает и мир и творца, преодолевая между ними дистанцию за считанные секунды. Ведь проклятия есть болид.

Когда подумаешь, сколько лишних движений делает человек, пишет, снимает, строит.

Сколько необязательного. Какое все-таки облегчение, когда сравнивают кладбища с землей, выкидывают тонны книг или дисков, сносят с земли старье. Из этого чувства родилось маленькое дитя карты памяти. Да, оно еще маленькое, но растет, понимаешь, дышит.


Останавливается, садится на скамейку, кладет на стол сумку.


Одно дело смерть, другое дело - она же. Я для любви, и все же… Кем накажет господь. Обязательства, взятые на себя: я, господь и ребенок. Путь к ним троим - мужчина. Я иду по нему и мне дьявольски трудно. Ищу другие пути. Вначале он ясен, путь. Потом его еле видно. Потом он размыт, разобран. Стареем, стоим, буксуем. Рельсы разобраны, асфальта почти что нет. Реки сюда не текут. Все вытекают отсюда. На самолете страшно и не знаешь, куда. Как и где приземлиться. Нет, ничего не ясно. Самолет создан для того, чтобы подчеркнуть свою беспомощность. Почему старики похожи на детей? Мне сейчас это стало ясно. Потому что идут назад. Потому что бегут обратно. Потому что они - бумеранг. Потому что их жизнь он чертит. Это те, кто пришли назад. Кто прожили себя по кругу. Не смогли соскочить с него. Большинство же свой круг не дошли. Потому что они мужчины и не любят проклятый круг. И скончались в своей дороге. На дороге своей легли. Не своей, получается. Ну а женщины шли до конца, потому что круги им ближе. В общем, глупо и то, и другое. Вот и кладбище это здесь. У дороги без города. Потому что город - дорога. Города на ней - кладбища. Не иначе, не по-иному.


Александрия встает, идет, оглядывается на кладбище.


Какая память от кладбища? Вечная память в толпе? Люди не претендуют на вечность. Ты опять неправильно судишь. Сколько память нужна, столько она и работает. Никакой Тадж-Махал им не нужен. Это ритуал, стадный инстинкт. Не случайно так часто пишут слова на стенах или на асфальте. Человек и есть сама надпись. И его устраивает надпись. Не устраивает, может, того, кто должен ее стирать. То, как человек борется с забвением, доказывает только то, что он не борется с ним. Все это лишь формальность, которую он соблюдает, так как стаден. Представь стадо антилоп, овец, мчащееся вперед. Что можно сделать в такой толпе? И как уйти из толпы, если кругом хищники, а тропа на водопой, как и водопой, одна? Но стать больше в толпе, но стать богом в толпе… Я не верю, не знаю… Если ты только сзади… Но что толку от этого? Встанешь - все ускачут. Первым никак нельзя стоять, их затопчут в секунды. Разве можно пробиться вперед? Мало того что пробиться, а еще и остановить всех? Сказать, что у ближнего водопоя вас ждут хищники? Есть безопасный, но дальше? Чушь, чушь и чушь! Разве возможно это?


Она смотрит на телефон.


Так, пора уже трогаться. Так, тронулись, мы поехали. Я полежу с часок. Ты меня разбуди, если я вдруг усну. Днем не страшно заснуть, так, на пару часов. Ночью - тогда страшней. Ночью - тогда надолго. Ночь потому что - смерть. Но за ночью-то утро. А за днем идет ночь. Ну, поехали, все.


Александрия идет к двухэтажному домику.






  1. Комната в домике



Комната в домике. Лестница, ведущая на другой этаж. Пожилая мать лежит на кровати. Перед кроватью столик.


Пожилая мать. Я хочу видеть внуков. Где мои внуки? Куда ты их дела? Ты их убила! Ты их изрубила на части, зажарила и съела, выплевывая мне в лицо их кости!


Успокаивается, приходит в себя.


Почему ты не замужем? Я ничего не ела. Я умираю с голоду. Дай мне скорей поесть.


Принеси мне еды. Хлеба. Пожарь картошки, только не пережарь. Покорми свою мать. Почему ты не замужем?


Александрия, спускаясь сверху, молча, приносит еду, ставит на столик перед ней. Та смотрит на нее ненавидящим взглядом. Пожилая мать с трудом встает с кровати. Садится на край кровати и ест. Ест неприятно, быстро, со звуками. Много, много за раз. Отрыгивает негромко. Александрия уходит.


Я бы хотела внуков. Так я без них умру. Маленькие не бегают. Где их шаги, не слышу. Где их крики, не знаю. Будь же ты проклята. С кем ты опять связалась? Кто он тебе, каков? Лучше бы ты вместо внуков моих сдохла, которых ты убила в своем животе. Там бы их хоронила.

Голос Александрии сверху. Там они не умрут. Их могила снаружи.

Пожилая мать. Дай же маме поесть. Накорми свою мать. Я не могу ходить. Что ты мне принесла? Что за дерьмо куриное?


Мать швыряет на пол еду.


Как мне хочется есть. Вырастила змею, всю мне грудь иссушила. Выпила грудь мою.


Дергает одежду на своей груди. Плачет, склоняясь к полу, подбирает еду с пола и ест.


Мать твоя кушает с пола. Сука, сука, паскуда. Мать свою ты убила. Из-за тебя такая. Что ты замуж не вышла? Говорила, не шляться. Кто такую возьмет. И мужчин уже нет… Так, одна мелкота. Пустяки, не мужчины. Кто воды принесет? Кто тебя пожалеет? Кто присмотрит потом? Все там будем, постой. Не одна я такая. Вслед за мною придешь. Старой будешь, такой же. Даже хуже, чем я. Где тебе до меня. Я с покойным встречалась. Я любила его. Он женился на мне. А с тобой только спали! А твои все сбежали! Отымели - и вон! Никому не нужна. Проститутка, продажная! Что ты красишься, толку? Штукатурка вся слезет. Ты же бледная и худая. Потому что не замужем. Ты без мужа иссохла. И засохнешь с корнями. Ты сейчас как старуха! Ты старее меня!


Плачет, всхлипывает. Сверху спускается Александрия. Смотрит на беспорядок. Пожилая мать смотрит на Александрию. Александрия выходит.


Ты меня презираешь, потому что я старая. Я тебя родила, мыла тебя, кормила. Я тебя подняла выше самой себя на свою же погибель. Нету в ногах моих сил. За волосы - в могилу. Прямо туда, живьем. Вот тебе и спасибо. Я почти что вся кость. Я сухая, корявая. Неприятна себе. А тебе и подавно. Думаешь, как уйти? Бросить меня и исчезнуть. Так и умрешь сама. Как собака бездомная. Никому не нужна.


Пожилая мать поднимается, ложится на кровать, отворачивается к стене, плачет, постепенно затихая. Александрия возвращается с пылесосом, с метлой. Она сперва подметает. Затем роняет метлу, смотрит на свои плечи.


Александрия. Что бывает со мной, что со мною случилось? Вот и руки уже другие.


Смотрит на свои плечи.


Я читала повесть у Кафки. Превращение, там про гусеницу. Не могла понять ничего. А теперь я вдруг поняла. Героиня повести - женщина. Вся ее жизнь - это ночь. Жизнь в количестве одной ночи. Она засыпает красивой, а просыпается гусеницей. А жизнь ее -одна ночь. А дети, муж и родители - все в других комнатах. Стих, посвященный мне. Стих посвящен и прожит.


Стоит, вспоминает стих.


Русской женщине! Ну, что он скажет, мужик?


Читает стих Тютчева. Иронично и громко.


Вдали от солнца и природы,

Вдали от света и искусства,

Вдали от жизни и чего-то

Мелькнут твои младые годы,

Живые помертвеют чувства,

Мечты развеются твои…


Что за чушь. Это кто написал? Много он на себя взвалил.


Оглядывается кругом.


Тут кругом такой беспорядок.


Она пылесосит комнату. Не заканчивает. Бросает пылесос. Он урчит на полу. Она в бессилии опускается на кресло.


У меня болит голова. Мне нельзя заниматься уборкой. Мне нельзя заниматься стиркой. И нельзя так часто готовить. Только легкое, крем, безе. Эти жирные щи ужасны. Эта курица жареная. Я сама похожа на курицу, когда жарю ее в духовке. …И картошка вокруг нее. …И картошка вокруг жирна. …И таскать тяжелый живот… Омерзительно, просто гадко. А мужчины пьют свое пиво. Неприятно, противно все. Пьют и курят и снова пьют. А потом целоваться лезут.


Она отстраняется от воображаемого мужчины, который лезет ее целовать. У нее звонит телефон, она достает его из сумки.


Да, я здесь приходи… У кладбища… Он единственный... Там найдешь.


Она подходит к зеркалу, садится перед ним. Смотрит на себя в зеркало.


Я похожа на поле, по которому только что прокатился трактор.


Она приводит себя в порядок. Красит губы, глаза. Смотрит на себя, молодеет. Оглядывается вокруг.


Хотя в их глазах разложение. Разложение в чистом виде. А его никуда не скрыть.


Закидывает ногу на ногу.


Никуда никогда не спрятать. Никуда никогда не деть. У тебя в глазах разложение. Не хочу целоваться, не буду. Ты же умер. Прости. Прощай.


Пишет губной помадой на зеркале: Прости. Прощай. Смотрит, удивленная, в зеркало.


Не себе ли сама написала?


Стирает надпись. Она не стирается, размазываясь, от чего кажется больше. Она отходит от зеркала, спотыкается о пылесос, падает.


Не себе ли сама - зачем? Я же женщина, я же цифра. Я же цифра на телефоне. Чтобы позвонить, мужчине надо несколько цифр, пять, шесть, семь или десять. А иначе абонент недоступен. Почему мы такие собственницы? Почему мы настолько глупы? Не даем позвонить мужчине? Может, он звонит своей матери?


Она продолжает уборку.




  1. Та же комната, те же лица



Та же комната, те же лица. Он заходит с ребенком из поезда. Александрия поворачивается к ним.


Он. Ребенок, как выяснилось, сирота.

Александрия. Кто же его пустил?

Он. Я забрал и привел. С нами теперь он, здесь. Малость свою побудет.


Александрия смотрит равнодушно на ребенка, потом на него.


Александрия. Ну а ты, я тебя не знаю. Ты же странный совсем, чужой. (себе) Никогда не общайся с ним. (ему) Почему на тебе нет таблички? «Я обманщик, идите мимо!» Или нет: «Я глухонемой!» (себе) Никогда не общайся с ним. Он обманет и трижды бросит. Он признается раз в любви, а потом раз пятнадцать бросит. Он поднимет и бросит вниз. Вверх и вниз, вверх и вниз, вверх и вниз.


Показывает руками.


Вверх и вниз, вверх и вниз, вверх и вниз… Ты похож на холодный чай. Ты холодный, а не горячий. Только издали не разберешь. Потому и к тебе подходят. Что с тобою мне надо сделать? Надо вылить тебя в сортир. Надо вылить, не путать с выпить. Надо будет не перепутать. Ты напомни о разнице, чтобы я опять не ошиблась. Просто вылить, не надо выпить. А потом заварить по новой. Ведь останется же стакан. Кипяток, заварка и сахар.

(себе) Если он признается тебе в любви, ты не верь ему. Он полюбит, а после бросит. (ему) Она мне говорит, что замужем, что любит другого, что ты ей не интересен. Ты же старый, больной и злой. Никому вообще не нужен. Ей мужчины не интересны. У нее есть любимый муж. Ты не нужен ей, ты слишком старый.


Она смеется ему в лицо.


Ты, наверное, мне не подходишь. Я хочу себе молодого. Я сама молодая, я. Чтоб моложе был двадцати. Чтоб ровесником был моим. А тебе, наверно, за тридцать.


Вглядывается в его лицо.


Ой, я вру, наверно, за сорок. Может, правда уже за сорок? Называть тебя буду папой. Ты не против, папочка мой? Ты же папик, ты просто папик. С животом, с деньгами и лысиной. Мне так стыдно с тобой идти. Хорошо, что никто не видит. А представь, если в городе…


На лице ее ужас. Она отгоняет от себя страшную мысль.


Ты совсем не похож на меня. Все подумают, что за деньги. Но ведь я совсем не за деньги. Просто мне с тобою не скучно. Для меня ты как будто брат. Двоюродный, не ближе, нет. Ну куда еще ближе мне?


На лице ее ужас, она отшатывается от него, стоящего неподвижно.


Помогите, меня насилуют! Здесь маньяк, он меня насилует. Помогите, меня здесь бьют. Помогите, спасите девушку! Как насилует одиночество, убивает - проходят мимо, ведь смешно мне тогда кричать? Ведь смешно кричать мне об этом? Красивая не хочет, чтобы ее насиловали, некрасивая мечтает об этом.


Пожилая мать оборачивается на крики. Она видит ребенка. Замирает. Александрия успокаивается, говорит спокойно.


Вот и все, вот тебе и женщина. Напилась, поимела твой мозг. Извини, если что, не со зла.


Пожилая мать садится на кровати, протягивает свои руки навстречу ребенку. Ребенок смотрит не отрываясь на старуху. Александрия включает плеер, слушает его. Достает один наушник, предлагает ему. Он берет наушник в руку, разглядывает его.


Эта опера тебе вставит.


Он вставляет наушник в ухо. Она опускает голову ему на плечо. Они слушают музыку. Она подпевает.


Кому нужна женщина, кому нужны остатки от женщины? Собакам каким-нибудь, псам. Бомжам, но не нужны людям.

Пожилая мать (ребенку). Ну иди же ко мне. Что, меня испугался? Я не злая, а добрая. Видишь, я добрая. Ну, не бойся меня. Как близки мы друг другу. Протяни же мне руку свою. На тебя обопрусь. Ты, наверное, голоден. Вы же всегда голодны. Я тебя покормлю. Я тебе приготовлю. Вкусно? Ну, кушай, родной. Как тебя любит бабушка. Где ты так долго был? Так иди ко мне на руки.

Александрия (подпевает). Как ты к земле пригнул. Господи, дай мне силы. В книгах - везде человек. Под человеком - мужчина. Спрятан под ним, сидит. Женщина же на улице. Мокнет, бездомная. Стынет во тьме сырой. Я извиняюсь за пошлость. Женщина, где же я? Пусть я слабей, так что же. Где в человеке я?

Пожилая мать. Так иди же ко мне на руки. Я тебя скорей полюблю.

Александрия. Ты кинул нам наши вещи на землю, когда нас изгнал из рая. Ты бросил из грузовика. Ты бросил на землю душу. Мужчина забрал себе. Взвалил всю ее на плечи, поскольку он был сильней. Он взял на себя эту тяжесть, он взял на себя эту радость. Теперь он стоит над нами, он любит и ненавидит. Кто любит и ненавидит, тот должен чередоваться, а не постоянно быть. Сейчас, до сих пор и всюду. Как грустно тебя любить. Ты бросил в грязь наши вещи. Ты отдал нас грубой силе. И мы разъедали силу, мы рыли под ней подкоп. Но если бы не было так, то были бы все мужчинами. Но я, слава богу, женщина. И слава тебе, и проклятие. Прости мои слабости…


Пожилая мать и ребенок неотрывно смотрят друг на друга.


Пошла. Мы пошли отсюда.

Пожилая мать. Она забрала мою жизнь, ты мне ее вернешь.

Александрия (ему). Я тебе покажу свою комнату.


Александрия и он поднимаются наверх. Пожилая мать встает и идет к ребенку. Ребенок говорит мама. Он тоже движется к ней. Она прижимает его к себе. Ребенок обнимает ее.


Ребенок. Мама!

Пожилая мать. Узнал, узнал…



  1. Александрия и он в



Александрия и он в комнате наверху. В ней совершенно темно.


Александрия. Как темно, ничего не вижу.

Он. Пробки выбило или что?

Александрия. Ты сходи, посмотри, узнай.

Он. Подожди меня здесь.

Александрия. Я жду.


Он с грохотом уходит. Александрия достает мобильник освещает немного вокруг. Вокруг нее какие-то люди, похожи не мумии. Так кажется в темноте.


О, сплошь знакомые лица. Ленка, привет, ты что? Замуж так и не вышла. Ладно, бывает, брось. Чего ты сегодня вырядилась? Ждешь кого-то? Ну-ну. Ждешь чего-то? Без разницы.


Она закуривает. Смотрит на мумию-Ленку. Потом идет дальше.


И ты здесь, Сергей? Привет. Женился на этой мымре. Она тебе изменяет. С кем? Ну откуда я знаю.


Дальше идет.


Мама, а что ты здесь делаешь? Мама, скажи что-нибудь мне. Мама?


Она застывает. Потом начинает искать выход. Натыкается на мумии в темноте.


К живым я хочу, к своим. Пустите меня, пустите. Мне еще хочется жить. Куда вы меня, оставьте. Вы разорвете мне платье. Кто за него заплатит. Мне еще в нем ходить. Быть любимой и страстной.


Она роняет телефон. Становится совершенно темно. Она визжит. Замолкает.


Голос ребенка. Мама, хочется кушать. Мама, дай мне поесть. Мама, здесь так темно. Мама, не оставляй меня. Страшно, а папа где? Мама, ты завтра работаешь? А выходные есть? Мама, купи игрушку. Мама, хочу мороженое. Мама, купи мне поесть. Мама, хочу пописеть. Сколько стоят игрушки? Здесь для меня большие. Белые и большие. Папа когда приедет? Он уехал во сколько? Папа когда придет? Папа, он тоже взрослый? Можно с ним поиграть? Папа он тоже девочка?

Александрия. Папа мужского пола.

Голос ребенка. Как у нас папа выглядит? Он крупнее меня? Папа любит мороженое?

Александрия. Папа тебя не любит. Папа к тебе не придет. Ты уже слишком взрослая. Папа нашел себе девочку.

Голос ребенка. Тоже такую, как я?

Александрия. Нет, чуть тебя постарше. Между тобой и мной.

Голос ребенка. Папа нашел себе дочку?

Александрия. Папа нашел себе дочку. Он для нее стал папой.

Голос ребенка. Мама, а как же я? Мама, не оставляй меня. Дай мне руку, пожалуйста. Страшно мне, страшно здесь.


Свет в комнате загорается. Пустая комната. Ничего, никого в ней нет, кроме кровати и подушки на ней. Большое окно со стороны зрителей. Александрия находит телефон.


Александрия. Спасибо тебе, ты спас. Ты спас на крови построил. Кого-то убили там.

Неважно. Ведь ты подал руку. Ты спас меня, мой герой. И я приняла твою руку.


Александрия разглядывает комнату.


Теперь загорелся свет. Света в комнате больше. Раньше он был из окна. Раньше он был от бога. Теперь он из лампочки. Углы вышли все на свет. Худые и угловатые. Детдомовские углы. Костлявые, невоспитанные. Стоят и стесняются. Обратно хотят уйти. Обратно нельзя им - некуда. Теперь надо делать их самих прекрасными. Или закрывать глаза, забиваясь в угол.


Он заходит в комнату. Он разглядывает ее, становясь рядом с Александрией.


Он. Так делают многие.

Александрия. Знаю. И я сама. Делала, но устала.

Он. Будем тогда мы счастливы.

Александрия. Будем, но что поделать? Если стынет в груди поэзия. Если стынет в груди поэзия… (внезапно) Надо звать поскорей детей. Моют руки, беря в руки ложки. Для кого еду приготовили? Для детей приготовили. Ну и пусть потому едят. Не подавятся, молча, молча. Разговоры свои заткнут. Крики, драки, пи-пи и слезы.


Александрия подходит к окну, смотрит в него.


Тише. Они на нас смотрят. Не мы к ним пришли, а они. Когда мы приходим куда-то, где на нас другие пришли. Когда ты думаешь, будто ты зритель, а ты сам давно как актер. Ведь грань между ними ничтожная. Молчаливые актеры сидят. Играют свое молчание. Показывают другим. Взгляните на наше молчание. Ну, как оно нам, идет? Конечно, по вам оно сшито.


Он подходит к ней, становится рядом, тоже глядит в окно.


Мое понимание сцены.

Он. Ведь каждый может выбежать на сцену. Почему?

Александрия. Точно так же и мысль. Ведь театр срез головы. В свете несколько мыслей, чувств. Остальные во тьме - подсознание.

Он. То есть любой из них может выскочить? Почему же они сидят?


Александрия начинает приводить себя в порядок, глядя в стекло.


Александрия. Я такая страшная здесь. Я каталась сперва на лошади, а потом случайно упала. Я писала на стеклах рупор, когда ездила в них зимой. Ну, сидела спокойно в окнах. Когда на мое место кто-то садился, то я исчезала. Нет, не сразу, но в тот же миг. Потрясающее с утра.

Он. Что еще потрясающее?

Александрия. Разное - ты и я. Видишь, они печальные. Смотрят на нас и идут к нам. Ты в печали идешь ко мне.

Он. Я стою ведь с тобой. Я здесь.

Александрия. Мы там оба не держимся за руки.

Он. Мы и здесь с тобою не держимся.

Александрия. Как не держимся?

Он. Так не держимся.


Показывает ей, как они не держатся за руки.


Александрия. У тебя там опущены плечи. Ты взрослее там выглядишь. У тебя там опущен взгляд. У тебя там что-то случилось. Посмотри, мы идем сюда. Мы сейчас с ними встретимся здесь. Ты совсем ко мне равнодушен. Ты глядишь на машины, вывески, а на самом деле - на женщин. На других, потому и женщин. Значит, семя вошло в берега? Значит, все в тебе успокоилось. Ты обмелел ко мне. Ты перестал желать. Только выходя из берегов по весне, ты меня хочешь, ты затопляешь и чувствуешь. Так затопи до конца, чтобы я умерла, чтобы я не жила. Сносишь мое жилье и уходишь. Делаешь мокрым, мерзким. Я его год чиню. Год, считай, все здесь сухо. Мелкие там дожди, мелкие там мужчины. Протекают ручьем, мимо меня проходят. Часть протекает вниз.


Показывает себе под ноги.


Ну, ты понял, как будто бы... Будто бы я теку. Только стоя, не сидя. Вниз куда-то уходит.

Он. Вниз уходит - в тебя. Там текут твои реки. Слушай их голоса. Глубинные мужчины, они самые главные в женщине. Она чувствует их подземный гул. Если она глубока, то питается ими.

Александрия. В любом случае, в двадцать лет не встречаются корни, доходящие дотуда. А потом будет поздно.

Он. Зачем?

Александрия. Зачем? Потому что поздно. Корни будут грубыми и толстыми, чтобы выдержать себя самих, они будут такими, как сама женщина наверху. Чтобы выстоять там, наверху. В глубине она дорвалась до воды, только вода уже не нужна ей самой. В основном - для детей. Дети - два ведра, висящие на коромысле - муже.

Он. Часто один ребенок.

Александрия. Это трудней нести. Скашивает сильней. Тянет к земле сильней и причем в одну сторону. (пауза) Как бы не расплескать. Как бы не надломиться.

Он. Зачем ей нужна вода?

Александрия. У меня был парень, и он знакомился с девушками при мне. Ну, прикол был такой. Так мне тогда казалось. Я стояла в сторонке. И я помню такую одну. Она показывала ему кольцо. Говорила: дети и муж. Рада бы, но нельзя. Сдерживала себя. Просто брала в кулак. И сжимала, душила. Честной была, я думаю. Не смогла бы потом. Ну, ты ведь понял, жить. Глядя ему в лицо. Есть его хлеб и сыр. Им заработанный хлеб на ее проституцию.

Он. Так другие живут.

Александрия. Знаю. Сама жила.


Идут по кругу, по комнате. Она впереди, он сзади.


Кто за кем - я не знаю. Солнце горит в пещере. Изо всего творения я бы оставила солнце. Солнце в пещере, нас. Плюс у выхода реку. Нас с тобой - бы подумала.


Думает и идет.


Да, оставила нас. Выходили бы в реку. Плыли бы в ней на солнце. Солнце - вокруг реки. Так хотела бы жить. Выплывая на солнце. Солнце после реки. Снег после бани - солнце. Жить - это сильно сказано.


Она останавливается. Она закрывает глаза.


Я хотела бы быть плавниками на теле рыбки. Маленькой и красивой. Трепетать по течению. Так приятно и нежно. Трепетала бы вечно.


Молчит и трепещет. Дальше идет.


Жалко, расстанемся мы. Все могло быть не так. Если б не встретились. К сожаленью, увиделись.

Он. Встретились, ну и что.

Александрия. Ты какой-то особенный. Странный, могу сказать. Странно так говоришь. Будто и не живой.

Он. Опережающий.

Александрия. Что? Кого?

Он. Эту жизнь. Я иду впереди.

Александрия. Ты ступаешь за мной. Ничего не хочу. Если хотеть, то вечно. А теперь танец ног.


Они встают напротив друг друга, начиная свой танец ног. Каждый включает себе музыку на мобильном.


Танец ног. Осторожно танец.

Он. Не кусается?

Александрия. Если свой. Если свой, то тогда укусит.

Он. Танец ног.

Александрия. Так танцуй вперед.

Он. Танец ног, он к нам не пожаловал.

Александрия. Не пожаловался?

Он. Пришел.

Александрия. Он пришел, он нахлынул сразу. Подхватил меня как волна, как любимый мужчина на руки.

Он. Как любимый мужчина?

Александрия. Мой. Человек танцует ногами, ну а женщина - животом.


Она хватает подушку с кровати, сует ее себе в живот и танцует.


Я почти что совсем беременна. Посмотри на живот, нарыв. Это значит, попала инфекция. Ее надо извлечь скорей. Она будет снаружи жить. Да, зараза будет снаружи. Она будет уничтожать не изнутри, а снаружи меня. Многие против аборта. Говорят, это грех, идиоты.


Она громко смеется, запрокинув голову.


История и беременность. Беременность старика. Беременная как старуха. Беременная изнутри. Беременная и снаружи. Танец беременности. Сейчас рожу прямо здесь. Сейчас я раздвину ноги. И выстрелю вдаль ребенком. И прошью ребенком насквозь.


Она ложится, изображает роды. Крутится, как башня у танка, вслед за ним. Он

уходит от выстрела, продолжая танец. Затем она поднимается, встает на колени. Достает нож.


Не могу, не могу родить. Нужно кесаря, нужно мне!


Вонзает нож себе в подушку, распарывает платье, подушку. Вытаскивает подушку.


Вот и роды мои прошли.


Она пинает подушку ногами. Снова режет ее ножом. Из нее летят перья.


Будто петух в курятнике топчет кур. Так и я растоптала ребенка.


Смеется над своей шуткой. Разбрасывает перья руками, бросает их над собой.


Вот мой ребенок, вот. Нет ничего несчастней. Нет ничего больней. Гадко, гадко и радостно. Счастливо мне, поделом. Так мне счастливой и надо. Чтобы не ведала я. Счастье и слепота. В счастье слух наш острее. Все слепцы остро слышат. Так ли уж счастье плохо. Я не могу быть с мужчиной, я не могу без него. Я не могу, страдаю. Кости мои болят. Ближе всего к душе. Как ужасно скрипят наши кости. Мы создали шум в городах, чтобы не слышать их скрип, чтобы не слушать их вопли. Как же кости орут. Как же они устали. Как же они голодны. Как устала их вещь. Представляю страшно себе.

Дай мне охапку сил. Дай мне их на здоровье. Кости с душой крест-накрест. С ней перемешаны. Как? Один к одному. Так за что так принизил. Дал нам рожать детей, чтоб не любил мужчина.


Тяжело дышит. Встает.


В этом доме мы будем жить. Рожать детей и воспитывать?


Она обнимает его, целует его, они падают на кровать. Она садится на него сверху, раздевает его, скачет на нем, как на лошади, в это время. Снова выключается свет.


Вперед, ты мой сивый конь.

Он. Как вовремя гаснет свет.


Она безусловно усмехается на эти слова в темноте. Традиционные стоны, звуки любви. После чего тишина.


Александрия. У меня такое ощущение, что я сижу на мороженом. Там внутри - лед. Тает, во мне течет. Холод и ничего. Холод и пустота. Все, не хочу, вытаскивай. Слишком щекотно мне. Палец в горле, блюю. Мне неприятно, больно.

Он. Что ты как в первый раз?

Александрия. Первый с последним схожи. Больно, я не хочу. Что ты мне в душу лезешь? Что потерял опять? Нет ее, не ищи. Фу, сейчас он умрет. Пенис, живой и мертвый. Пусть снаружи умрет. Кладбище как влагалище.

Он. После оно - роддом.

Александрия. Обе мерзки они, крайности. Крайнюю плоть - отрезать.


Молчание. Она закуривает в темноте. Она сидит на краю кровати.


Мне здесь душно. Пойдем? Сходим вдвоем на берег.


Александрия встает, ищет выход. Он делает то же самое в темноте.



  1. Закат солнца. Мыс. Лодка на


Закат солнца. Мыс. Лодка на берегу. Александрия и он сидят на краю мыса. У

Александрии грубо зашито платье нитками, например, красными. Бутылка вина между ними и большой кусок хлеба. У него на коленях газета. Александрия прикладывается к бутылке. Ломает пальцами хлеб. Ест сломанный хлеб.


Александрия. Прости, что я тебе не дала. Мне показалось, что у тебя много женщин. Что не дать - это стать заметной. Я не знала, что все так думают.

Он. Я не верю тебе. Ты знала.

Александрия. Не знала. Я не знала, что все так думают. А теперь ты меня не хочешь. Я же чувствую, что противна. Ну, не очень, но все-таки. Ты прости, я сейчас уйду.


Она делает движение встать. Он останавливает ее. Она покорно садится. Говорит неуверенно.


Ты прости, я сейчас уйду. Для чего я тебе - не знаю. Я сама не знаю, зачем. Не смотри на меня - исчезну.


Тихо.


Мне хочется положить голову на колени кому-нибудь, желательно чтоб мужчине, и забыться совсем, совсем. И не надо пальцев одной руки, ласкающих мои волосы, и не надо пальцев другой.

Он. Ты же совсем дикарка.

Александрия. В смысле, я дикая?

Он. Женщина без ласки мужчины, без настоящей ласки дичает. И не дает плоды. А если дает их, то мелкие и невкусные. Ты их даешь сейчас. Мелкие и невкусные.

Александрия. Никто не заставляет их есть. Отдай обратно. Не ешь.


Она пытается вырвать из рук его яблоки. Он отстраняется. Показывает ей пустые ладони.


Он. Смотри, у меня их нет.

Александрия. Вот еще выдумал. Если плоды вкусны, как ты говоришь, то их воруют птицы, люди, кроты, червяки. Так что не надо так. Надо любить, что есть.


Смотрит и думает.


Надо любить планету. Мы же на ней сидим задницами… и греемся.


Она смеется и толкает его локтем в бок.


Ну, расскажи мне песню.

Он. Песню? А как же спеть?

Александрия. Разве ты так умеешь? Ты же не так все делаешь.


Молчат. Она начинает петь. Он молчит. Она поет песню до середины. Только мы с конем, например, в этом духе.


Ох, душа наружу идет.

Он. Да, толкает.

Александрия. Тебе ништяк?


Она снова толкает его локтем в бок.


Он. Безусловно. Но будет лучше.


Александрия курит, смотрит наверх.


Александрия. Если звезды начнут звенеть… Это точки. Луна запятая. Или очень большая точка. Просто все, концовка, конец, облетающий нашу ночь.

Он. Метафизика стала пустым местом. Ее место свободно, значит, на ее месте можно строить новые более большие дома. Более современные. Метафизика - дочь гор и города, по-хорошему.

Александрия. Вот именно. Представь себе землю, входящую в разгар колеса. Какие женщины пылали во времени. Наверно, тот, кто придумал сжигать ведьм, был режиссером, только не было еще телевидения. Он хотел показать нам время. Только не ведал, как. Он очень любил красивых, он был от них без ума, он очень страдал от них. Помимо того, что они могли не принадлежать ему и он ненавидел их, он хотел показать ужас жизни на них. На них он был бы отчетливей.

Он. Мне кажется, что не только красивых сжигали.

Александрия. Мне кажется, только их. Других - уже заодно. Так, у меня был парень давно, нерусский. Он был когда-то студентом. Так вот, когда он заходил в учебный корпус, то охранник спрашивал у него документы.

Он. Ну и что здесь такого? Это естественно.

Александрия. И он спрашивал еще у нескольких парней, что шли вслед за ним. Но он видел, мой парень, что у тех, кто прошли впереди, он ничего не спрашивал. Вот так, я думаю, с ведьмами. Со многим еще на земле. …Так пылали во времени.

Он. Так сжигает оно, не сомневаясь в этом.

Александрия. В этом?

Он. Ну в том, ну в том.


Александрия протягивает ему кусок хлеба.


Александрия. Пробуй, готово, нет?


Он пробует. Она дальше жует его. Он читает газету вслух.


Он. Как же случайно жить и как не случайно гибнуть. Гибнуть через слова, что сейчас произносятся. Стайками, по одному. И бегут сквозь границу. Гибнут. И ловят их. Добегают, доходят. Но продолжают жить. Начинают работать, получать свои деньги. Дети их уже граждане. Требуют равноправия. Против дискриминации в видимом глазом мире. Знать, где вести слова. Да, творец тот же сталкер. Гений - кто доводит их все или почти все. Нет, не просто доводит. Просто доводят многие, делая их там рабами. Одно рабство подавая вместо другого. Рабство еще более унизительное, так как вы еще чужаки. В вас плюют за цвет кожи. За несчастный акцент. Хотя не ваша вина, что ваше государство меньше, зависимо или включено в состав этого, гигантского, как Россия, сильного, как Америка. Задача гения сделать их войском, бороться за ваши права, научить бороться самим. Быть не хуже, а лучше. Быть не внизу, а над. Почему же не равными? Тут даны только крайности. Потому что вы не равны. Вы можете быть внизу или наверху, как и все то, что мало. В равных условиях вы будете не равными. Вы сползете вниз. А быть внизу - это быть тряпкой, брошенной у порога. О нее вытирают ноги. Любишь грязь, так пожалуйста. В любом случае, то, что было в земле, извлекается и находится вне. В разных своих состояниях. Убивает и служит, понятно. Теперь перенесем этот процесс на внутренний мир. То же самое, то же самое. Более крепкие сплавы, более высокие конструкции. Нанапроизведения.


Он поднимает голову.


Представляешь, что пишут?


Он кладет на колени газету.


Александрия. Ты же совсем мужчина. Ты же все время счастлив. Что тебе надо для счастья? Вы же позже стареете. В тридцать лет еще дети? У нас все позади в тридцать лет. На глаза посмотри: все прошло. У тебя же есть деньги. У тебя же полно денег. Значит, проблем с нами нет. Все: тебе жить да жить. Ты же счастливый гад. Ты же счастливая сволочь. Ты во всем виноват! Швырнуть бы тебе в лицо все мои месячные. Каждый мужчина заслужил себе смерть в женских месячных. Чтобы он утонул в них. Захлебнулся и умер. Что вы говорите, когда собираетесь вместе, когда пьете и говорите. Когда рты ваши не могут захлопнуться, потому что сквозняк. Что вы говорите о нас? О том, что обвисла грудь? Что лишние килограммы. На бедрах есть целлюлит. Что кожа не так хороша, уже отдает желтизной. Лицо по утрам не очень.


Он смотрит на ее лицо.


Он. Ну да, все примерно так.


Она смотрит на него, на его слова, застывшие в воздухе, после чего смеется. Встает, стоит перед ним. Поправляет одежду.


Александрия. Что на меня нашло? Ладно, остынь, забудь. Посмотри на нее, как я счастлива. Ты не любишь меня, забудь. Ты забудешь меня во вторник. Но какая разница, в среду. А хотелось бы мне в четверг. Изнасилована во вторник.


Она собирает камни.


Эти камешки - мои дети.


Она дает их ему, он бросает их в воду. Она собирает новые.


Ты ее видишь, она спокойна. Ничего, соберу другие. Ничего, здесь другие есть. Голова светает к востоку.

Он. Только где восток головы?

Александрия. Ты поймешь, когда будет солнце. Солнца первые в ней шаги.

Он. Где глаза, там и будет солнце? Или же с другой стороны? Глаза - это первые лучи восходящего солнца?

Александрия. Глаза - это две луны. Где темнота и мрак, где затылок - там солнце. Думаю, там взойдет. Сядет на западе глаз. Вот будет зарево. Вот будет там пожар.


Она потирает от удовольствия руки.


Запад - куда стремимся. Запах запада сладок. Значит, глаза наши запад.

Он. Он же прогнил насквозь.

Александрия. Сами словам не верим. Сами своим глазам. Запад передовой. Солнце идет с востока. Видишь его?

Он. Смотрю.

Александрия. Как увидишь, так свистни.


Она разувается, ходит босиком перед ним, по берегу.


Довела до оргазма сердце. Бедный, бедный ты мой супруг. Как со мною несчастлив был. Еще несколько лет назад все с ума от меня сходили. Ну а я досталась ему. Полюбила его вот так: но себя я не разлюбила. Я считала себя лучше него, я считала, что сделала ему великую честь, что досталась ему в подарок.


Он свистит.


Я требовала от него полного подчинения себе. Я знала, что такого не будет. Если будет, то лишь на время. А потом заупрямится он, самолюбие в нем проснется. Что при всех стоит на коленях. Перед всеми и предо мной. Я нарочно так делала. Чтобы он был ко мне виновен. Чтоб с другими могла бывать. Чтобы было мне оправдание. Пусть и липовое, но пусть. Я хотела лишь этого. Чтобы много было мужчин. Чтоб с ума от меня сходили. Ведь мужчина совсем не гавань. Это женщина, да и то…


Он повторяет свист.


Муж - как якорь, мужчины - волны. Муж как якорь идет на дно. Я стою, но ведь так нельзя. Постоянно стоять нельзя. Все равно усилится ветер, волны понесут, будет шторм, якорь, вырван, пойдет на дно. Ведь его или бережно поднимают, носят с собой, пока волны не стихнут, или его вырывает. У меня его вырвало. Я не стала его поднимать, не успела, прости, прости.


Она прижимает ладони друг к другу. Будто молится, так стоит. После приходит в себя, спохватывается.


А все вместе мужчины - волны. Как приятно по ним нестись. Они выше, сильней, быстрее. А потом катастрофа, берег. Не до этого было мне. Но потом - катастрофа, берег. Это возраст, крушение, риф. Это просто у них другие. Отрезвление: вверх - и вниз. Карусели такие есть. Ну а якорь был вырван с корнем. Он спокойно ушел на дно. Там лежит мой родной клубочек. Мой железный, стальной клубок. Мой мужчина ушел на дно. Ну а волны мне лижут ноги. Я стою теперь на берегу. Они здесь, но я в них утону. Я сама по себе в них сгину. Я совсем стала маленькой. Женщина становится все меньше и меньше с годами. Она сдувается словно шар. Как мне страшно, о господи. Не хочу я лежать в углу.

Он. Но у нас теперь смерти не будет. Мы с тобой перешли Рубикон?

Александрия. Перед чем мы тогда стоим? Я здесь видела море подсолнухов. Ночью не одиноко им? Они так беззащитны вместе. Я вот думаю, какое это имеет значение, если речь о подсолнухах, которые я видела в далеком 2012 году, его летом?

Он. Я вот точно так с тобой думаю.

Александрия. Ты так думаешь?

Он. Точно, точно.

Александрия. Если надо в замужество выйти.


Она ходит по мысу, по краю.


Плоть вдается нам в душу. Душа омывает, лижет ее и ложится к ногам.


Тело оттолкнув ногою, сушу,

Выхожу в открытый океан.


Все на земле - мозаика, живое, неживое, прошлое и грядущее. Нужно уметь собирать.

Он. Камни?

Александрия. И их в том числе. Мозг - это же облако. Посмотри на жару. Как грозовая туча. Мозг охватил всю голову. Он охватил все тело. Он набух и навис. Он навис, как гроза. Боже, какие стрелы. Нужно спешить, скорей. Или не доплывем.

Он. Может быть, переждем?

Александрия. Нет, нас зальет водой. Или ударит молния.

Он. Как спастись от воды?

Александрия. Только в самой воде.

Он. Как спасись от болезней, как нам спастись от смерти?

Александрия. Только в самих, в самой.

Он. Значит, на самолет?

Александрия. Значит, садимся в лодку. Ждет уже пароход.


Вдалеке слышны гудки или раскаты грома.


Он. Это раскаты грома? Или же парохода?

Александрия. Самое стремное - гром без дождя. Знакомство без ничего, без продолжения, секса. Когда ты уже приготовился, когда почти что чихнул, но чих прошел мимо, оставив тебя ни с чем. С затраченными усилиями и временем. Оставив без облегчения. Так тяжелей всегда.


Он тоже прислушивается, смотрит вдаль. Гул и раскаты.


Это торопят оба.

Он. Солнца совсем не видно.

Александрия. Тем, кто над мозгом, видно.

Он. Кто, самолет над ним?

Александрия. Именно, наша лодка. Солнце, земная жизнь. Солнца уже не видно. За облака зашло.

Он. Все же наоборот. Тучи его укрыли.

Александрия. Солнце - жизнь, это верно. Только сейчас дошло. Надо же, как все просто. Мы далеки от солнца. Но от него мы живы.

Он. Значит, теперь к нему.

Александрия. Значит, теперь к нему же. Ладно, встаем, пора.

Он. Почему, чтобы перескочить смерть, нужна скорость?

Александрия. Вот ты и сам ответил на свой вопрос.

Он. Почему смерть находится между?

Александрия. Ну, она антитезис, смерть. Диалектику знаешь?

Он. Помню.

Александрия. Значит, третье должно быть. Синтез.

Он. Так мы приходим к Гегелю? Так мы приходим к синтезу?

Александрия. Друг мой, уже пришли. Оглянись, мы на месте. Лодка стоит и ждет. Два весла, мы лежим. Это два наших тела. Взяли их в свои руки? Нет еще? - Так поплыли. Ну же, раз-два, вперед.


Они вступают в воду, толкая перед собой лодку. Гудки парохода. Плеск воды.


Он не дошел сюда. Мы должны сами плыть. Не торчать возле вод. Он нас зовет, как слониха зовет слонят. Радостные. Бегут. Задрав хоботы кверху. Весла как две руки. Левая там, где сердце. Там, где сердце, где я. Ну поплыли, попробуем.


Они прыгают в лодку. Они садятся за весла.

Когда будет ураган, когда будет цунами… как душа будет биться. Будет вздыматься над. Затоплять этот берег. Очищать, делать гладким. Делать и ровным берег. Ветер, волны и дождь. Рухнут с неба, промчатся сильно. А представь с ними солнце. Если в это же время солнце. Вот была бы забава для нас, вот бы радовались, смеясь. Как и солнце, смеялись бы мы.


Они гребут. Раскаты грома. Близится шторм.



  1. Темно. Стихающий шторм. Вода



Темно. Стихающий шторм. Вода. Лодка. Александрия и он на лодке. Они на веслах.


Александрия. Земля, она маленькая. И два весла - это мы с тобой. Плыть - это нечто среднее между лететь и ехать. Мы поплыли и освоили новые земли. И мы поселились там. И теперь Америка главная. Не случайно совсем, нисколько. Точно так же и мы полетели. Ничего не бывает просто. Полеты самолетов, полеты первых кораблей по рекам. Парусники еще. Есть уже пароходы. Есть они, уже тут. Первые вылазки в море. Выходы в океан. Индия и Америка. Будет еще Австралия. Будет еще Антарктика. Будут еще, еще.

Он. Мы отправимся в космос?

Александрия. В космос, туда, где я. Сольем внутреннее во внешнее. Выльем его туда. Полыхнем бензином, запляшем. Космос сам по себе и со мной. Две друг другу отвратные вещи. Две друг другу случайные вещи.

Он. На лодке не доплывем.

Александрия. Глупый, нас ждет корабль. Здесь очень мелко, тут. Океан - это космос земной. Давай делать все последовательно. Мы с тобою земные люди. Не будем махать крыльями, если у нас их нет. Но и не будем делать вид, что мы не видим, как они растут.

Он. Причиняя нам боль.

Александрия. Потому и сейчас плывем.

Он. Потому и сейчас плывем.

Александрия. Ты сегодня весьма догадлив.

Он. Я догадлив?

Александрия. А то.

Он. А я. Плывем или мы летим?

Александрия. Довольно-таки без разницы. Где плыть, там потом лететь. То звенья одной цепи. Дернуть нельзя одно. Мы плывем потому, что это есть среднее. Между лететь и ехать. Мы не можем перескочить его ни в уме, ни в открытии. Ни сейчас, в нашей жизни. Раз шли, то давай поплывем.


Шторм почти что стихает, вода успокаивается.


Он. Лодка и два весла. Два весла, но без лодки.

Александрия. Поплыла. Режет волны. Осторожно, не сядь на мель. Осторожная наша лодка. Лодка в плывущем море. Будто в такой игре, где машина стоит, а пейзаж вокруг едет. Как и в самой игре. Так птицы летят на юг. Туда, где тепло зимою. Не трогайте их, прошу.

Он. Значит, тепло серьезно? Значит, оно не шутка?

Александрия. Ты это скажи на Венере.

Он. Как же тогда Нептун?

Александрия. Абсолютно серьезно. Я всегда раньше думала, что тепло есть шутка. Временная забава. Анекдот из сборника солнца.

Он. Значит, они равны?

Александрия. Да, а мы - между ними.

Он. Если мы отступим от солнца, сразу наступит холод. Плюс еще наказание. Тоже тогда наступит.


Александрия кладет весло, достает нож, режет сзади его. Он падает на дно лодки. Александрия бьет и бьет ножом его в тело.


Александрия. Я убью его снова. Снова, снова и снова. Я скормлю его псам. Я порублю его. Сдохни, собака, сдохни. Уничтожить мужчину. Просто убить - это мало. Просто убить - это роскошь. Я обычная сука. Я убила мужчину. Нужно убить его тело. Тело рубить, хрящи и сухожилия. Кости разбрасывать. Будто бы семена. Нет, ни за что, не надо. Чтобы они взошли, снова взошли мужчины. Нет, никогда, ничуть. Тело, тело, о тело. Как разъедает мозг. Мозг разъедает тело. Кто-то кого-то жрет. Или мозг, или тело. Дерьмо на праздничном столе - вот что такое тело. Мозг попадает в тело, как ребенок в публичный дом. На глазах у него сношаются. Но, по сути, делают то, благодаря чему он, ребенок, появился. Вот где корень творения. Мозг и тело, за что? Был бы топор, я рубила бы.


Александрия перестает бить ножом. Садится на труп и за весла. Вода еще более стихла.


Тепло нужно брать с собой. Ты думаешь, случайно мы беззащитны пред холодом? Чтобы работал мозг. Там, где полная беззащитность, там и крайность ее. Мозг может делать так, чтобы чужое тепло служило нам. Мы можем рождать огонь. Это самое главное, если мы любим тепло. Все еще впереди. Нас ждут открытия, о которых еще нечем мечтать. Но они уже очень близко. Будут они, будет и чем мечтать. Солнце родит лицо. К тому же - это романтика. Море, лодка, закат. Да, и еще любимый.


Александрия одна гребет. Ее постепенно разворачивает, она не чувствует, что гребет ровно назад.



Конец. 2012

О. Мартиросян «Женщина Македонский» 2012 38




http://obwest.ru