obwest.ru

24.02.18
[1]
переходы:33

скачать файл
Это сам Ахилл

62

Глава IX

«Бегемотизм и кабанство»


Не сын Ахилла,

Это сам Ахилл.

Софокл


Не успел я обнять с порога свою фею, в квартире, где мы с ней за 30 рублей в месяц снимали комнатушку, зазвонил телефон. Сняв трубку, я подумал, что это сон. Из маленьких дырочек на черном пластмассовом диске, искаженный мембраной звучал родной картавый голос: «Великий вождь Мбого Мбого приветствует вас и приглашает к себе распить бутылочку «Амантельядо». Я приехал!». Последняя фраза была произнесена тоном, провозвестившим мир людей, так долго ждущих этого часа - свершилось. Вне всяких сомнений это был Федя, Федор, Федот, Фредди Уайт - самый волосатый человек в Москве и ее окрестностях, вернувшийся с Гималаев, получивший откровение тибетских лам, дышавший воздухом сказочной Шамбалы и созерцавший пики серебряных гор, воспетые Рерихом и Рабиндранатом Тагором.

Чмокнув в щеку опешившую жену, я пулей вылетел на улицу.

…На полу огромной Фединой квартиры грудами валялись ассигнации: красные, синие, желтые, зеленые бумажки лежали вперемешку. Их было так много, что, если захотеть, наверное, можно было набить ими целый мешок. Советские рубли, американские доллары, немецкие бундес-марки и еще какие-то «эфиопские быры», вперемешку с новенькими запечатанными дисками, пакетами с джинсами, майками и другим фирменным барахлом хрустели под ногами. Посреди этого великолепия, на огромных, еще выше, чем у одессита Паши утюгах-платформах, распустив выросшие почти до пят рыжие волосы, стоял пьяный Федя в окружении верных «Альмазохас пипл» - басиста Энди Вульфа и барабанщика Юры, благоговейно поддерживающего нетрезвого гуру под мышки.

Троекратно обслюнявив меня мокрыми, пахнущими портвейном, губами, Федот самолично налил гостю вина до краев в огромную хрустальную вазу, затем разлил в бокалы себе и остальным присутствующим, и мы выпили за его счастливое возвращение.

Оказалось, что до Гималаев он чуть-чуть не доехал и остановился на берегу золотоносной сибирской речки, где, играя в рюмочной поселка приисковиков, нещадно бомбил пьяных ухарей-золотодобытчиков, а за отдельную плату снимал парик и показывал обалдевшим старателям свои волосы-хаера, отчего те, видимо, приняв Федю за одного из чертей, которые появляются в последней стадии «белочки», протрезвев, пробкой вылетали на мороз. Заработав кучу денег, Федот приехал в Москву немного развлечься и вспомнить старых друзей. Мы, завороженные, смотрели ему в рот, а наш учитель, раскачиваясь на стуле и, щурясь тибетским монахом, изрекал истины, которые познал вдалеке от суетной и бессмысленной круговерти огромного мегаполиса. «Здесь все фальшиво, эфемерно», - тоном понявшего природу вещей мудреца, икая от вина, рек Федя. «Нет на свете ничего отвратительнее большого промышленного города - испорченная экология, суета, погоня за деньгами, женщинами, материальными благами - все это, мои друзья, лишь фантом, иллюзия, майя. Там, ик, вдали от цивилизации, ик, я ощутил, что такое природа, что такое дружба и верность!». Мы выпили, и Федя, вновь чуть не упав, медленно, как резину, растягивая слова, заплетающимся языком продолжал, картавя: «Было утро, солнце уже поднялось, и серебряная гладь, ик, великой сибирской реки отсвечивала нежно-розовыми бликами, расплескавшейся по небу свежей зари. Я вышел на берег и в камышах увидел двух молодых ондатр!» - глаза его вдруг сильно увлажнились, и учитель, неожиданно всхлипнув, вытер мокрые покрасневшие веки: «Одна из них была, ик, ранена!» - надрывно выкрикнул Федя, и из его маленьких, глубоко посаженых глазок чистыми струйками на конопатые щеки, а затем и на мощный и по-прежнему украшенный двумя кустами рыжей растительности подбородок, потекли настоящие слезы. «Одна была ранена, а другая - другая зализывала ей раны! О, если бы люди, ик, так помогали друг другу», - взревел Федот прерывающимся голосом, и, рыдая, упал мне на грудь, размазывая по челюсти слюни, слезы и сопли, но вдруг, резко отстранившись, и закрыв лицо руками, выбежал прочь из комнаты. Через минуту Федя снова появился. В руках он держал две шкурки…

Зимой 75-го ансамбль под управлением Быкова был приглашен в только что открывшийся грузинский ресторан «Рица», где вся администрация - от директора до сторожа - были не самозванными, как отец моего школьного друга Володи - Виктор Аронович Левин, а настоящими, что ни на есть всамделишными соплеменниками Шоты Руставелли, царицы Тамары и Лаврентия Берии.

Соблазнять нас грузинской кухней и немыслимыми деньгами прибыл сам директор - пахнущий импортным одеколоном «Брут», двухметровый седой красавец, как и положено тогдашнему богатому грузину в велюровом пиджаке и с «Ролексом» на волосатом запястье. Приехав в скромное мытищинское кафе, в котором мы обосновались по приезду с южных гастролей и где прекрасно чувствовали себя среди местных красавиц и многочисленных Володиных друзей-клиентов, Тамаз Григорьевич, так звали гостя, после официальной части разговора усадил нас за стол, уставленный самыми дорогими коньяками и, подняв рюмки за успех, мы выпили этот благородный напиток.

Вот и наступило время, когда мне пришлось прощаться с бригадиром Паникиным, с Ванькой Мабутой и со всей такелажной бригадой, с которой я за месяцы, проведенные вместе, даже немного сроднился. Уволиться из бронированного института в моем положении потенциального призывника было, конечно, авантюрой, но окрыленный открывающимися передо мной и захватывающими дыхание горизонтами, я с восторгом предоставил себя на волю рока, смело шагнув из пролетария-такелажника прямо в артисты.

Ресторан «Рица» находился недалеко от Каширского шоссе, где, утопая в грязном московском снегу, стоял поселок «Вниигаз», разбросанный вокруг огромной трубы с вырывающимися из нее протуберанцами желтого пламени, которая напоминанием о наших юношеских иллюзиях факелом вечного огня светит там и по сей день.

На деньги Тамаза Григорьевича и его многочисленных друзей и родственников просторная рабочая столовая была преобразована в ресторан в грузинском национальном стиле. На стенах чеканка с танцующими картвельскими воинами, отгороженные друг от друга стенками отдельные кабинки со сделанными под старину подсвечниками и массивные деревянной резьбы столы и стулья по центру зала.

Кухня была фантастической - там мы в первый раз попробовали настоящие грузинские блюда: сациви, лобио, хачапури, а также кушанье со странным и подозрительным названием - мужужи. Все это изобилие было садистки приправлено перцем и дополнялось натуральными грузинскими винами и коньяками, что после принятия этой гремучей смеси внутрь хоть и сажало голос ровно на октаву - отнюдь не мешало грузинам петь так, словно они только и делали, что занимались хоровым мастерством в вокальном кружке ДК «Москворечье». Вспоминая наш нестройный ор во время застолий и свадеб - всех этих «Мороз морозов» и «Хасбулатовых удалых», которых мы поем охрипшими от водки и сигарет голосами, делаю неожиданный вывод - ешьте мужужи и пейте грузинские вина!

Для укрепления вокальной группы Быков взял певичку - студентку Гнесинского института, которая, несмотря на слабенький голос и провинциальную внешность, будучи блондинкой, и, обладая объемной филейной частью, имела бешеный успех у наших грузинских хозяев. Все из них - от красавца-директора до звероподобного буфетчика Чито и лысого круглого, как мячик официанта Отари с эсеровской фамилией Чхеидзе, интенсивно, с горячим кавказским нетерпением домогались ее любви, делая подарки и подвозя на новеньких «жигулях» до ее институтского общежития.

Для поддержания реноме кавказского ресторана наряду с коммерческой итальянской программой нам пришлось выучить и грузинскую, но эта музыка была столь красивой, что пел я ее неожиданно для самого себя с полным своим удовольствием и на чисто грузинском языке, воспроизвести произношение которого мне, как попугаю, имитирующему тембр и звучание любимых рок-идолов, не составило большого труда.

В ресторан «Рица», который работал до трех часов ночи, что было счастливым уделом лишь двух знаменитых загородных ресторанов «Русь» и «Архангельское», и куда на открытие собрался весь криминальный и культурный бомонд московской грузинской диаспоры, валом повалил ночной народ. Кроме богатых кавказцев туда нагрянула и центровая публика, знакомая Быкову по работе в многочисленных прежних гнездах разврата - жулики, бандиты, шпилевые, ломщики, крупные фарцовщики, каталы, кидалы, утюги, цеховики, проститутки, словом, весь цвет и запах ночной столицы тех лет - времени сладкого и порочного, как тубероза. Отрывался там создатель известного на всю страну мультфильма «Ну, погоди!» - режиссер Котеночкин, отдыхал всегда скромный, как и положено подпольному советскому миллионеру часовых дел мастер Игорек Шихман, сверкала золотом одна из первых московских красавиц Лида Шелегия, как патроны в обойму заряжал в оркестр сторублевые купюры душевный и вечно пьяный катала Леша «Штукин», а лучший друг нашего патрона - веселый валютчик Валера Стебель заботливо поил меня дорогим грузинским коньяком, как он выражался - «для укрепления голосовых связок». Часто заезжали в ресторан легендарные боксеры-олимпийцы - тяжеловесы Виктор Агеев и Олег Коротаев, а как-то раз к сцене подошел худощавый человек неопределенного возраста с чуть раскосыми глазами, желтоватым резко очерченным лицом, и я еще не знал, что познакомился с одним из основателей и крестных отцов нашей будущей организованной преступности - Монголом. С каждым из музыкантов он здоровался за руку, вручал Быкову традиционный зеленый полтинник, после чего просил принести цепь от нижней входной двери, связывал ею руки, поднимался на сцену и хриплым голосом зэка с чувством пел тюремную песню:

И от тоски невольно запоешь

Как будто этим ты душу обогреешь

Одни мечты, мой друг, что ты в тюрьме умрешь

А не умрешь, так с горя поседеешь…

Петь любил и Каратаев, и хотя из своей любимой «Здесь под небом чужим» Олег Георгиевич знал всего один куплет, он честно исполнял его, повторяя полчаса, а то и больше. И, конечно, женщины. Таких красавиц, что наполняя «Рицу» ароматами «Пуазона», «Клема» и «Шанели», вплывали в зал в сопровождении богачей, жуликов и иностранцев, автор не видел еще никогда, и моя супружеская верность подверглась серьезным испытаниям. Я окончательно убедился, что мужчине, от которого исходит энергия успеха, вовсе необязательно быть Делоном или добиваться женщины - оказалось возможно и обратное. Ловя на себе горящие и призывные женские взгляды, я испытывал почти мазахистское чувство сладкой боли, с ужасом осознавая, что еще немного и у моей красавицы-жены вырастут даже не коровьи, а прямо-таки оленьи рога.

В один из вечеров, проходя по залу, я обратил внимание на сидящего за столом полного молодого человека характерной армянской внешности, одетого в джинсовую куртку и обязательную вязаную маечку поверх рубашки. Хитровато прищуренные глазки смотрели на меня с интересом, и я вспомнил, где его видел. В начале семидесятых на фирме «Мелодия» вышла пластинка - миньон группы со скромным названием «Цветы». Группу эту в ее живом виде я слушал на подмостках клуба МАИ «Икар». Играли они мой любимый «Дип Пурпле», и я ревниво вслушивался в пение длинного и худого бас-гитариста в желтой рубашке по имени Лось. На конверте вышедшего миньона был изображен весь состав «Цветов», в центре которого и красовался увиденный мною в «Рице» юноша, который оказался ни кем иным, как собственной персоной Стасом Наминым. Мне было лестно познакомиться с руководителем и создателем первой московской команды, которая, пробив чугунную стену советских худсоветов, играла на сцене хотя бы что-то приблизительно похожее на рок. Послушав программу, где меня было так много, что бедная певица только грустно вздыхала, Стас, не представляясь - вероятно он полагал, что его и так должен знать весь мир - пригласил меня за стол, и, улыбаясь своей, впоследствии так хорошо знакомой человечеству лунной улыбкой, предложил ехать с ними на фестиваль в эстонский город Таллинн.

Я поговорил с Быковым, и патрон, всячески поднимая мой престиж вокалиста, лестно сравнивая с Бергером и относясь ко мне с отеческой привязанностью, легко отпустил покататься, ничего не имея против того, чтобы я набирался опыта «большой сцены».

Я дал Стасу добро, даже и отдаленно не представляя себе, с какой выдающейся личностью мне посчастливилось познакомиться. Перед самым отъездом мы с братом Стаса - Аликом - записали в самой настоящей студии на ул. Станкевича первый опус Володи Матецкого, тогда розовощекого красавца, басиста и шоумена известной столичной группы «Удачное приобретение». Шедевр назывался «Загнали зайца». И зайца действительно загнали. Пластинка так и не вышла. Матецкий не очень расстроился, ведь так или иначе, он все равно выглядел настоящим американцем, был весел, остроумен, носил длинные волосы, платформы, джинсовый пиджак - настоящий Глен Хьюз!.

Оказалось, что первоначальный состав группы «Цветы» развалился - то ли Стас выгнал ребят, то ли музыканты выгнали Стаса и к группе «Удачное приобретение», взятой им в полном составе, маэстро присоединил композитора-пианиста Сашу Слизунова, молодого Костю Никольского, поющих дуэтом мелодичные свои красивые песни «а ля Битлз», а также меня - великого.

Увы, моим надеждам на феерический дебют перед таллиннской публикой сбыться было не суждено. Ребята играли свой репертуар, к моему удивлению никакой программы со мной они готовить не собирались, и я, озадаченный, никак не мог свыкнуться со своим неопределенным и непонятным статусом, не осознавая всей мудрости и византийской изощренности кадровой политики Стаса. Только на заключительном концерте он спустил меня с привязи, и я, облачившись в голубой джинсовый пиджак, который по такому случаю одолжил мне Матецкий, с удовольствием пропел без слов мелодию известной эстонской песенки вместе с принятой «на ура» таллиннской публикой новой бандой Стаса.

Последний вечер наших гастролей весь состав группы и пригласившая нас местная знаменитость - барабанщик и певец Гунар Грабс отмечали в самом престижном злачном месте города - ночном ресторане-варьете гостиницы «Виру». После многочисленных тостов «за свободную Эстонию», Стас с ребятами, как и положено воспитанным гостям, ушли вовремя, а мы с барабанщиком Петровичем засиделись за уставленным полупустыми бутылками и недоеденными закусками покинутым столом, не в силах оторвать осоловевших глаз от машущих длинными стройными ногами светловолосых эстонских варьетуток.

Бородатый, очень похожий на Карла Маркса Петрович, устремив на сцену влюбленные глаза, поднимал бесконечные тосты в честь грациозной певицы, а потом как-то тихо упал в салат.

…Кружился легкий прибалтийский снежок, а по ночному, похожему на рождественскую открытку городу, медленно переставляя ноги, брела одинокая фигура, согбенная под тяжестью тела, безжизненно покоившегося на ее отнюдь не атлетических плечах. Когда мне становилось совсем невмоготу, я сваливал останки друга со своей спины и тащил по земле, перехватывая за ноги, и тогда продолговатый череп Петровича с характерным звуком стукался о вымощенную старой брусчаткой мостовую. Эстонцы, которых в этот полночный час было на улице удивительно много, смотрели на нас с холодным сарказмом и осуждающе качали головами, что-то недовольно высказывая друг другу на своем чухонском наречии, а спорадически приходящее в сознание «тело» поднимало от булыжной мостовой бороду, непотребно выражалось матом, и, уставя на культурных прибалтов блуждающий взгляд, ругало их свиньями.

Вокруг уже собиралось довольно много «горрячих эстоннских ребятт», которые, гуртуясь кучками, зловеще косились на нас с лицами не предвещающими ничего доброго. К нашей удаче, появившийся неизвестно откуда национальный герой Гуннар разрядил обстановку и, взяв безбожно матерящегося Петровича под руки, мы вместе с прибалтом донесли «тело» до поезда и бережно, как и положено обращаться с классиком, погрузили в вагон.

Спев в Таллинне всего одну песню, о чем я, конечно, никому не сказал, автор со славой вернулся в родную «Рицу», собираясь отораться там за всю душу, но возвратился, как оказалось, не в добрый час.

Через некоторое время после того, как состав Быкова вновь обрел своего блудного сына, директор ресторана Тамаз Григорьевич решил сделать ход конем, который «Hev! Patior telis vulnera facta meis» и погубил все его начинание. Ночных ресторанов, кроме как в Прибалтике, в стране не полагалось, и до утра официально работали лишь подмосковные «Русь» и «Архангельское». Какими правами или неправдами добивалась этого абсолютно невозможного в Советском Союзе факта их администрация, было непонятно никому, а поэтому директора, халдеи и музыканты всех остальных московских и подмосковных кабаков - тех, что закрывались ровно в одиннадцать вечера, при упоминании этих сказочных мест лишь тяжело и сексуально вздыхали.

Понятно, почему Тамаз Григорьевич, ресторан которого скандально нарушал строго установленный порядок работы точек общепита, не без основания решил заручиться поддержкой «сильных мира сего» и пригласил на дружеское party влиятельное лицо - самого настоящего депутата Моссовета.

Депутат от угощения не отказывался. Со знанием дела вкушал он копченого поросеночка, запивая двадцатилетними коньяками, благородными «Бзоу», «Твиши» и любимой еще товарищем Сталиным «Хванчкарой», в окружении гостеприимного Томаза и нескольких красавиц - дорогих валютных проституток, приглашенных и оплаченных по такому случаю хлебосольным директором.

От огромного количества деликатесов и выпитых напитков депутат заснул прямо в кабине, положив голову на плечо толстого Зурико - зама Томаза, а когда часам к трем утра проснулся - ужаснулся тому, что увидел. Музыка гремела, путаны танцевали, вино лилось рекой, а из кабин тянуло сладким запахом анаши.

Сыто рыгнув и вытерев скатертью ленинскую бородку, к которой сосулькой прилепилась острая грузинская приправа, отстранив прильнувшую к нему гетеру, и, вспомнив о своем высоком государственной статусе, скотина вышла в вестибюль, набрала номер висевшего на стене (на нашу беду исправного) телефонного автомата и вызвала милицейский наряд.

Тщетно забегавший вперед Тамаз, молитвенно сложив руки на груди, просил государственного мужа о пощаде. Депутат окончательно выспался, и лицо его все больше и больше начинало напоминать лицо присутствующего на очной ставке районного прокурора.

Милиция приехала скоро. Блокировав все входы и выходы, и, сгрудив публику, как стадо овец, она занялась проверкой документов, а круглый, как мячик, халдей Отари, схватив со сцены колонку и ничего не соображая, от страха зачем-то потащил ее вниз. В вестибюле вежливые товарищи в форме сейчас же поинтересовались кто он такой. - Я - бупэтчык! - невпопад ляпнул Отари. - Бу-у-у-фетчик? Вот ты-то нам, милый, и нужен! - весело сказали опера, отобрали колонку, а самого Отари повели куда-то под руки. А посреди зала возвышалась гранитная фигура неподкупного советского Робеспьера, который одним мановением указательного пальца прикрыл гнездо разврата, сладкой жизни, а заодно и нашу кормушку.

Все время вынужденного простоя, я часто общался с Наминым, Матецким и другими знакомыми музыкантами, с которыми подружился во время нашего таллиннского путешествия. Несколько раз я бывал у Стаса в квартире дома печальной славы на Набережной, где тот жил с матерью и отчимом - тогдашним заместителем министра культуры. Товарищ Кухарский однажды даже сделал мне замечание, назидательно указав, что в слове «прецендент» первой буквы «н» нет, за что я ему по сей день от души благодарен, и в свою очередь, делюсь этим открытием со многими нынешними деятелями бизнеса, культуры и политики. Запомните, господа, в слове «прецендент» первой буквы «н» нет!

Между тем, неунывающий и энергичный Быков нашел работу в ресторане «Иверия», расположенном на сороковом километре Минского шоссе. Внешним и внутренним убранством, расположенный у самой дороги, ресторан напоминал дворец, окруженный прекрасной подмосковной природой. Два роскошно отделанных зала, грузинская кухня и шеф-повар Гоги. Я несказанно удивился, увидя там Отарика Чхеидзе. Оказалось, что «вышку» ему заменили на небольшой штраф, состоящий из аккуратной пачки новеньких красных червонцев. Довольный жизнью и лоснящийся, как сыр «Сулугуни», толстячок резво рассекал с подносом в руке своими коротенькими ножками, мячиком катясь от одного столика к другому, не предполагая, что некоторое время спустя ему придется сыграть почти роковую роль в судьбе одного, ныне очень, ну очень популярного артиста.

В первый же день во время репетиции на сцене «Иверии» мы увидели, как из-за стола напротив поднялась большая грузинская компания и начала толпой спускаться вниз по лестнице. Красиво жить не запретишь, после ухода гостей стол, уставленный бутылками и всевозможными гастрономическими чудесами, был почти не тронут. В «Рице» мы привыкли к широте кавказского характера и потому, увидя эту, в общем-то, обычную сцену, не удивились. Сойдя со сцены всем оркестром, мы во главе с руководителем быстренько расселись за покинутым столом и бесстыдно навалились на вина и закуски, повторяя про себя сладкое для музыканта слово - «шара». Через минуту сцена разграбления стола уже напоминала обед прожорливых рыбок-пираний, когда за считанные секунды от сдуру забредшего в реку буйвола, остаются лишь рога, копыта, да золотая цепуха. Халява была в самом разгаре, когда по витой лестнице, которой богатые гости спускались вниз - та же самая компания, что, как оказалось, просто выходила подышать свежим лесным воздухом, чинно поднималась обратно.

Увидя за своим столом пьющих, закусывающих и сыто рыгающих музыкантов, толстые гости в изумлении переглянулись, а так как ни русского, ни грузинского определения происходящему у них не нашлось, они тихо развели руками и громко сказали - «Вах!».

Белочка - delirium tremens - белая горячка (мед.)

Катала (блат.) - картежник (катать в карты), но мог быть и биллиардист (катать шары)

Шпилевой - только картежник

Ломщик - «фокусник» с чеками у валютных магазинов «Березка»

Утюг - от слова «утюжить» фирму - мелкой и средней руки фарцовщик

Цеховик - подпольный советский миллионер - владелец цеха по производству самопала

Так называемый «запах» успеха - аттракант

Глен Хьюз - бас-гитарист группы «Deep Purple» 1974-1976 гг.

Увы! Я страдаю от ран, нанесенных моим собственным оружием (лат.)

Шара - она же халява

скачать файл | источник
просмотреть