obwest.ru

23.11.17
[1]
переходы:27

скачать файл
Тем не менее, никто и не думает оценивать

Тезисы

докладов участников

III Международного конгресса

«Россия и Польша: память империй / империи памяти»

Санкт-Петербург, 26-28 апреля 2012 года


(на русском языке, в алфавитном порядке)



Антончик Виктория Леонидовна, Варшавский Университет Исторический факультет Институт Музыкологии. Магистр, докторант.

ПАМЯТЬ ИМПЕРИИ В ТВОРЧЕСТВЕ ПОЛЬСКИХ КОМПОЗИТОРОВ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА.

В свете теории memory studies музыкальные сочинения обретают символическое значение «мест» и «носителей памяти». К «местам» билатеральной памяти России и Польши можно причислить произведения польских композиторов 1-й пол. XIX в. Деятельность Ю. Эльснера, К. Курпинского, И. Ф. Добжинского, творцов польского национального стиля в музыке, способствовала сохранению этническо-культурной идентичности. В то же время, занимая ведущие должности в варшавских музыкальных учреждениях, эти композиторы являлись активными участниками общественно-политической жизни Империи, а их музыка, украшавшая государственные торжества, способствовала репрезентации российской имперской идеи. Материальным выражением этого были подарочные экземпляры нот (с посвящениями представителям императорского дома), которые были мной проанализированы в петербургских архивах. В XX-XXI вв. эти посвящения, как знак негативного опыта прошлого, вытесняются польской наукой в область забвения. Стремясь впервые охарактеризовать польские произведения, созданные в честь царей, я обращусь к творчеству ведущих композиторов 1-й пол. XIX в. Их наследие неединожды подвергалось реконтекстуализации и в зависимости от политической конъюнктуры служило легитимизации противоположных идей: имперской памяти и национальной идентификации.


Астахов Олег Юрьевич, кандидат культурологии, доцент кафедры культурологии Кемеровского государственного университета культуры и искусств

ТЕМА ИСТОРИЧЕСКОГО ПРИМИРЕНИЯ РОССИИ И ПОЛЬШИ В ПОЭЗИИ В. БРЮСОВА

В начале первой мировой войны в 1914 году главнокомандующим русской армией Великим князем Николаем Николаевичем было подписано Воззвание к полякам, в котором возвещалось об историческом примирении Польши и России. Этот документ, связанный с надеждой на русско-польское примирение, с воодушевлением был принят русской интеллигенцией и некоторыми польскими политическими кругами.

Под впечатлением, связанным с возможностью решения русско-польского вопроса, В. Брюсовым был написан ряд стихотворений, которые вошли впоследствии в его книгу стихов «Семь цветов радуги» (1916). Центральное положение в книге занимает стихотворение «В Варшаве», которое было написано по случаю торжественного приема В. Брюсова 24 августа 1914 г. в Варшаве польскими литераторами.

Таким образом, «внешние обстоятельства» написания стихотворения «В Варшаве» во многом предопределили его содержание. Показательным в этом отношении является и посвящение стихотворения А. Р. Ледницкому, адвокату и журналисту, либеральному политику, основоположнику Прогрессивно-демократического союза (Związek Postępowo-Demokratyczny), который высказывался в это время за сплачивание польских политических сил вокруг русского правительства.

Основная тема стихотворения - историческое примирение двух народов - связана с воодушевлением лирического героя. В начале стихотворения автор определяет позицию лирического героя в противопоставлении темному прошлому. Торжественность настоящего времени связывается с возможность запечатления братских отношений России и Польши. Ощущение значимости времени возникает благодаря обращению к образам солнца, дня, которые являются традиционными при изображении эманации.

Однако манифестативность содержания при использовании этих образов уже отчетливо проявляется во второй строфе. Действие эманации подменяется конвенциональными отношениями, что нарушает логику вертикального развертывания смысла и сакрального самовыражения. Ощущение военной пропаганды, агитационности возникает при обращении автора к схематичным образам. Возможно глубокая вера поэта в мессианское, освободительное значение войны определило политически-манифестативный и информационно-фактографический стиль его стихотворений. Главным в организации поэтического высказывания становится идея, а в патриотической лирике - призыв, с его установкой на однозначность прочтения. Новые познавательные и художественно действенные смыслы в военной поэзии В. Брюсова уходят на второй план, и тема единения России и Польши представляется автору в пафосном контексте патриотического воззвания. В лирике В. Брюсова усиливается внимание к внешнему, материальному миру, вследствие чего в его творчестве появляются черты эмпирического реализма.


Асташкин Дмитрий Юрьевич, Старший преподаватель кафедры журналистики Новгородского государственного университета имени Ярослава Мудрого, кандидат исторических наук

ОБРАЗЫ ИМПЕРИИ В ПОСЛЕВОЕННОЙ СОВЕТСКОЙ ПРОПАГАНДЕ

Последствия II мировой войны - это крайне сложный и насыщенный процесс в геополитике XX века. Военные поражения и оккупация привели к гибели Третий рейх и Японскую империю, деколонизация конца 1940-х годов разрушила Британскую империю. Их заменили новые имперские модели: США и СССР, хоть и не использующие слово «империя» в самоопределении, но де-факто являющиеся ими. Более того, СССР и США не признавали себя империями и постоянно обвиняли друг друга в имперских амбициях и агрессии.

С 1946 года между СССР и США развернулась «холодная война» - новые имперские модели противостояли друг другу идеологически. В советской пропаганде возникал образ новой империи - «социалистической системы», включающей в себя множество национальностей, объединяющей Европу и Азию от Пекина до Берлина. Во главе его стоял генералиссимус (это звание - тоже символ имперских традиций) И. В. Сталин. Советские победы над грозными империями - «III рейхом» и Японией были интерпретированы советской пропагандой как символ успешности и легитимности советской власти (подчеркивалось, что этих же побед не смогла достичь Российская империя в Русско-японской и I мировой войне).

Согласно советской пропаганде, социалистическому сверхгосударству угрожали и тайно готовили III мировую войну американские «империалисты» (подчеркивалось, что они преемники идей и агрессии III рейха). Так Европа стала полем борьбы двух имперских идеологий - США и СССР. Для коммунистической пропаганды в Европе в 1947 году создается Информационное бюро коммунистических и рабочих партий (Коминформ), эта организация формировала в европейских странах негативный образ империалистических «поджигателей войны», а советское государство изображала миротворцем. Как утверждал министр иностранных дел СССР В. М. Молотов: «Сталин вел дело к гибели империализма и к приближению коммунизма» (см. Чуев Ф.И. Сто сорок бесед с Молотовым. М: Терра.1991.).

В развязывании «империалистами» войны советская пропаганда была уверена, поэтому патриотизм советских граждан усиленно воспитывался на фоне целенаправленной ксенофобии: советская пропаганда проводила широкую борьбу против «низкопоклонства перед Западом» и «космополитизма», шло активное создание образа англо-американского врага. Надо отметить, что слово «империя» имело в СССР негативную коннотацию и употреблялось советскими пропагандистами в адрес идеологических противников (нацистов, милитаристов, империалистов).

Создание Культа Победы в материалах пропаганды формировало уверенность у населения в том, что грядущая (ее непременно развяжут «империалисты») война будет выиграна. Но для этого гражданам СССР предлагалось крепить социалистическую систему, помогать ее частям (Восточной Европе, Китаю, Корее). Широко публиковались ангажированные материалы о внешней политике, тем самым советскому населению внушалось, что они граждане великой страны, что живут они в огромной социалистической системе, что государственные достижения и трудности касаются каждого. А руководитель государства изображался как защитник мира на всей планете.


Баженова Анна Юрьевна кандидат исторических наук (Киевский национальный университет им. Тараса Шевченко, Украина), аспирантка, Люблинский Католический Университет Иоанна Павла II, Институт Истории, Кафедра Истории Историографии и Методологии Истории (Katolicki Uniwersytet Lubelski Jana Pawła II, Instytut Historii, Katedra Historii Historiografii i Metodologii Historii).

ОБРАЗ ИМПЕРАТОРСКОГО ВАРШАВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА В РОССИЙСКОЙ И ПОЛЬСКОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ ТРАДИЦИИ

Изучение истории российского высшего образования имеет долгую историографическую традицию. Тем не менее ряд аспектов этой проблематики исследован лишь частично, в частности история Императорского Варшавского университета. Как известно русскоязычный университет в Варшаве, основанный в 1869 г. на базе Главной Школы, должен был служить делу «единения Царства Польского с Россией». Следует отметить, что создание университета было одним из шагов на пути планомерной ликвидации самостоятельности Королевства Польского, проводившейся Петербургом с середины 1860-х гг.

Первые исследования российских ученых, посвященные истории Варшавского университета появились еще во время его существования (И.Щелков, А.Горский, П.Кулаковский, В.Есипов). Преимущественно эти работы писались в официальном ключе и подчеркивали значимость основания университета для государства. В послереволюционный период университет упоминался исключительно в контексте истории Ростовского университета, основанного в 1917 г. на базе Варшавского (Н.Дернов, В.Вершковский, С.Белозеров).

До начала шестидесятых годов, а именно до появления работ Е.Брауна, Ц.Орликовской, И.Игнатовича, польские исследователи избегали детального изучения истории Императорского Варшавского университета. Произошло своеобразное «выпадение» этого учебного заведения из контекста истории польского высшего образования. Как писал И.Игнатович, университет не вызывал симпатий поляков, которые помнили, что возник он на месте польской Главной Школы и видели в нем исключительно инструмент русификации Привислинского края. Вследствие этого университет воспринимался как инородный организм на образовательном пространстве польских земель. В научной литературе использовались термины «российский университет» и «российский Императорский Варшавский Университет» (Ш.Ашкенази, Т.Мантойфель, В.Собочинский, Х.Бродовска). Показательна мысль профессора Краковского университета С.Куршебы, который в 1915 г. писал, что этот университет «не был нашим». Отмечалось, что введение русского языка, изменение учебной программы и приезд русских преподавателей «с низким уровнем знаний» предрешили его позиции в обществе и роль в развитии польской культуры.

В современной российской науке прошлое Императорского Варшавского университета изучают А.Иванов, А.Белоконь и А.Данилов. Особенно следует выделить труды С.Михальченко и К.Краковского, которые смогли отойти от обобщающих исследования и обратиться к рассмотрению истории отдельных факультетов. Качественно новую страницу в изучении истории университета открыли также работы современных польских ученых. Особенно значимы труды Й.Шиллер, Э.Тылинской, Л.Блащика и С.Парки, которые попробовали отойти от существующих в историографии стереотипов и по-новому посмотреть на прошлое университета и его роль в становлении польской интеллигенции.

Очевидно, что история Императорского Варшавского университета требует дальнейшего всестороннего детального изучения, что возможно лишь при совместной работе российских и польских ученых.


Баранец Сергей Николаевич, Кандидат философских наук, Законодательное собрание Ленинградской области, помощник депутата

ЧАСОВЫЕ ИМПЕРСКОЙ ПАМЯТИ И ТРАЙБАЛИСТСКОЕ СОЗНАНИЕ МАСС

С особым вниманием предполагается отнестись к феномену имперской памяти в рамках современной глобализации, «новой локализации/регионализации», и кризиса национальных идентичностей в целом.

Имперский срез цивилизации в своих проявлениях многообразен и многолик. Продолженность имперского духа порой гораздо менее значима, нежели признаки остаточных феноменов империального бытия, однако несомненно, что ежели что и способствовало осознанию универсализма в истории и сотворению почти универсальных исторических практик действия и взаимодействия субъектов, объектов и обстоятельств, так это имперскость как измерение социальной реальности. Парадоксальным образом она способствовала персонализации индивида, который будучи отрываем от родовых корней, изыскивал способы обрести опору в квази-трайбалистской соединенности ради общего дела и общего блага. Будучи однажды обнаруженной и воплощенной, имперская модель цивилизационного обустройства настоящего и генерации будущего зиждилась на преодолении националитета и национализма: как «сверхобщество» империя есть союз размываемых уникальностей, теряемых ради нового, более высокого единства. Для нового прочтения диалектики относительного и абсолютного в историческом развитии опыт империй незаменим, хотя и не всегда востребован: имперский стиль исторического творчества предполагает обращение к «hard-power», но именно в противостоянии империализму и через его преодоление зарождается тенденция к применению мягкой силы для разрешения социальных противоречий.

Для субъекта истории имперское самосознание - один из возможных доводов и аргументов в пользу возможности понять смысл истории через преодоление субстантивизма и субстратности исторического творчества. Только узостью исторического горизонта современного гражданского мышления в России и других европейских странах можно объяснить филиппики и инвективы в адрес преемственности Российской Империи, Советского Союза и Российской Федерации: скованные одной целью, они все же антитетичны по сути, и если их развитие демонстрирует перерывы постепенности исторического развития, то не в этих ли точках бифуркации и проявляется рефлекторность имперских исторических установок? От смысла империи до смысла истории один шаг, но всякий знает, насколько непросто осуществить это почти естественное движение ума, души и сердца.


Болтунова Екатерина Михайловна, Кандидат исторических наук, доцент Института «Русская антропологическая школа» Российского государственного гуманитарного университета (Москва)

ПОЛЬСКАЯ ТЕМА В ПРОСТРАНСТВЕ ВЛАСТИ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ СЕРЕДИНЫ - ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX В.

Представленный доклад посвящен эпохе Николая I, в период правления которого художественное произведение или определенный экспозиционный ряд могли успешно превратиться в политическую декларацию. Речь пойдет о выражении определенной политической позиции в контексте организации в средине - второй половине XIX в. государственно-представительского пространства, к которому в то время равным образом принадлежали императорский дворец и императорский музей.

Автор планирует представить материалы о размещении в Оружейной палате Московского Кремля польских исторических ценностей, вывезенных после восстания 1830-1831 гг. Прежде всего, речь пойдет об экспозиции Большого зала первого здания музея (арх. И.В. Еготов), где предметы располагались по образцу трофеев, а также Коронного зала современного здания Оружейной палаты (арх. К.А. Тон), в котором были установлены польские троны.

Кроме того, будут затронуты изменения, произошедшие непосредственно в залах императорского Зимнего дворца в Санкт-Петербурге, в частности появление в 1854 г. в Фельдмаршальском зале (непосредственно у входа в Малый тронный зал) картины О. Верне «Взятие русскими войсками Воли, предместья Варшавы 25 августа 1831 г.».

Предполагается прояснить вопрос о том, какие символические задачи решали акции подобного рода, а также насколько востребованной была такая позиция в дальнейшем.


Бредихин Антон Викторович, студент 5 курса кафедры теоретической и прикладной политологии факультета социологии и политологии Южного федерального университета, Россия, г. Ростов-на-Дону

УКРАИНСКИЙ ВОПРОС В СИСТЕМЕ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ РОССИИ И ПОЛЬШИ

В системе взаимоотношений Российского царства и Речи Посполитой одним из наиболее спорных моментов вставал украинский вопрос. Суть его заключалась в понимании того, кто есть на самом деле украинцы и кому должны принадлежать территории от Карпат до Донбасса.

И здесь можно встретить две альтернативные точки зрения о происхождении украинцев, использовавшиеся в качестве пропаганды польской и российской стороной. Если в российской исторической литературе было, повсеместно начиная с Ломоносова и Татищева, принято, что украинцы, они же малороссы, это часть русского народа, даже не имевшие права на свою этничность, то в тоже время на территории Польши происходило распространение политизированной теории о польском происхождении украинцев. Польский писатель Ян Потоцкий в своем сочинении «Историко-географические фрагменты о Скифии, Сарматии и славянах», изданном в Париже на французском языке в 1795 г., сформулировал концепцию о том, что украинцы, населявшие малопольскую Украину, являются, как и поляки, одним из ответвлений древних сармат, а, следовательно, имеют отличное от русских происхождение. Сами же земли Правобережной Украины со столицей в Львове признавались Малой Польшей и несомненной частью польской культурной плиты.

Следует отметить и культурной противостояние России и Польши в борьбе за Украину. Не смотря на вхождение Левобережной Украины, а вследствие разделов Речи Посполитой и Правобережной в состав Российской империи, польскими интеллектуалами разрабатывался концепт «третьей унии» Украины и Польши, притом, что и та и другая находились в составе России. «Третья уния» должна была привязать к Польше (естественно, с одновременным отмежеванием от Великороссии) Украину (Малороссию) в сфере культуры. При этом для ее реализации были призваны поляки-чиновники, находившиеся на службе в Малороссии, а так же представители польской шляхты, вхожие в императорский дом. Активно развивалась и система начального образования в польских поместьях на Украине, призванная объяснить украинцам, что они являются частью польской культуры и имеют одно с поляками происхождение.

Этнокультурный фактор продолжает играть свою значимую роль и сейчас. Украина, не смотря на то, что нынешнее ее государственное образование представляет собой «мозаику регионов», все же является соединением двух этнокультурных пластов. Правобережная Украина, имевшая наиболее значимое польское влияние, и территория которой находилась во владениях польских шляхтичей, идентифицирует себя как отдельный от русских народ и в своих политических решениях отдает предпочтение политикам, ориентированным на Европейский Союз. Левобережная Украина, население которой более привержено русской цивилизационной плите, продолжает сохранять пророссийский вектор ориентации.


Бугаев Денис Сергеевич, соискатель степ. к.и.н. МАЭ РАН им. Петра Великого «Кунсткамера»

ГИБЕЛЬ «ОРЛА» КАК ПАМЯТОВАНИЕ ОБ ИМПЕРИИ

Доклад посвящен фильму Гибель «Орла» [1], который интерпретируется нами как имперский нарратив художественной памяти. Такие способности как метаморфоз юнги в поплавок плавающего самолета и обратно, а также распространенное среди экипажа катера умение через внеязыковое общение индустриальным скрежетом передавать свои мысли мы интерпретируем как демонстрацию образа передового человека новой социалистической эпохи. Окончание общественных чтений мемуаров о корабле и практический подъем описываемого в них корабля можно интерпретировать как окончание обучения и профессиональное становление юнги.

Памятование об империи представлено в фильме Гибель «Орла» в виде деятельности людей новой эпохи в экипаже военного катера, профессионально занимавшегося поднятием для дальнейшего использования в социалистическом хозяйстве затонувших по разным причинам кораблей Российской Империи. Экипаж крошечного катера большую часть дня занят необоснованно масштабными погрузочными и разгрузочными работами, передающими трудность и постоянность процессов реконструкции имперского прошлого экипажем . Значительную часть звуковой дорожки фильма составляет скрежет погрузочных блоков и другие индустриальные звуки, которые в определенные моменты отсекают коммуникацию между героями фильма от понимания зрителем. Так, в сцене представления подводника экипажу по ту сторону экрана герои экипажа как бы слышат и демонстрируют понимание фамилии, а для зрителя подводник анонимен, так как звуковой фрагмент с фамилией заслонен индустриальным скрежетом невидимого на экране механизма. Скрежет как бы заполняет собой то время, когда экипаж катера не вспоминает или говорит об Орле.

Сюжет фильма мы интерпретируем как историю накопления информации из разных источников и реконструкцию давних событий вокруг носящего символическое имперское название затопленного экипажем во время Гражданской войны (1918 - 1922) крупного судна «Орел» в сознании молодого юнги, являющегося метафорическим ровесником СССР (1922). После установления всей полноты связей об утрате и его вспоминания имперский крейсер обнаруживает себя со дна и переходит из измерения художественной памяти в измерение художественной реальности телеэкрана.

Библиография:

  1. Журавлев В. - Гибель «Орла». - СССР, Союздетфильм, 1940. - 77 мин.


Бусыгина-Войтас Татьяна Юрьевна, аспирантка,Варшавский Университет, Исторический Факультет,Институт Этнологии и Антропологии Культуры.

КОНФРОНТАЦИЯ РУССКОЙ И ПОЛЬСКОЙ ИМПЕРСКОЙ ПАМЯТИ В РУССКО-ПОЛЬСКИХ СЕМЬЯХ

Исследовательский проект финансируется из средств Narodowe Centrum Nauki

Супруги, состоящие в русско-польских браках, находятся под воздействием комплекса противоречий взаимного исторического восприятия России и Польши, одним из элементов которого является память об имперском прошлом обеих стран. Хотя степень и характер этого воздействия являются индивидуальными для каждой пары, специфическая ситуация смешанной семьи создает условия для конфронтации русской и польской имперской памяти, живущей в сознании каждого из супругов.

Непосредственным материалом для исследования послужили записи 24 расширенных интервью с членами русско-польских семей. Не имея физической возможности опросить всех, имеющих подобного рода опыт, мы прибегли к выборке, которая позволяет провести в меру объективную генерализацию: пары, состоящие в браке минимум один год и живущие в крупных городах России (Москва, Санкт-Петербург) и Польши (Варшава, Краков), причем хотя бы один (в большинстве пар — оба) из супругов вырос в городской среде и имеет высшее образование.

Открытая конфронтация с обеих сторон является практикой достаточно редкой, чаще всего это заканчивается разрывом отношений. В случае контролируемой открытой конфронтации имперская память по-разному проявляется в поведении русских и польских супругов. У русских супругов - чаще всего в словесных высказываниях, у польских супругов высказывания могут сопровождаться отказом от частых визитов в Россию, критикой или бойкотированием символов российской принадлежности супруга, подчеркиванием своей позиции в контактах с представителями российского государства.

Очень распространено избегание конфронтации, т.е. игнорирование «опасных» тем. Успешность этой стратегии сомнительна. Подавляемые импульсы находят выход неожиданно для самих супругов, н-р, во время интервью.

Более редкой является стратегия сознательного поиска «общей» имперской памяти, т.е. уникального сплава элементов исторической памяти каждого из супругов, который удовлетворяет потребность позитивной самоидентификации обоих. Любопытный феномен - своего рода заимствование «империализма» супруга. Н-р, польский супруг гордится достижениями российской культуры, формулирует это как «мой русский империализм», русский супруг подчеркивает роль польских культурных заимствований в развитии российского общества.

Некоторые символы имперской памяти: у русских супругов - оппозиция «большой», «крупномасштабный» - «мелкий», «локальный» (н-р, в восприятии выпусков новостей); у польских супругов: «культура», «цивилизационная миссия» - «дикость нравов» (н-р, в оценке культуры поведения).

Имперская память эволюционирует. В результате длительного проживания за границей у одного из супругов может возникнуть даже «двойная» имперская память.


Верещагина-Белявская Елена Евгеньевна, кандидат искусствоведения, доцент Винницкого государственного педагогического университета имени Михаила Коцюбинского (Институ педагогики, психологии и искусств, кафедра музыковедения и инструментальной подготовки). г. Винница, Украина

О СПЕЦИФИКЕ РЕЛИГИОЗНОЙ ЖИЗНИ ПОЛЯКОВ-КАТОЛИКОВ ПОДОЛЬЯ В ПЕРИОД МЕЖДУ ДВУМЯ МИРОВЫМИ ВОЙНАМИ

Впервые поселившись на территории Подолья в XІV ст., поляки принесли в край не только традиции своей национальной культуры, но и западную ветвь христианства. В бытовом сознании автохтонного населения римокатолицизм стал неотделимым от поляков. При всей сложности протекания исторических процессов, к началу І мировой войны Римско-Католическая Церковь (РКЦ) на Подолье, действительно представленная в большинстве своём польским населением региона, имела хорошо организованную структурную сеть. Подолье можно рассматривать оплотом РКЦ во времена советской власти.

Первые существенные изменения позиций РКЦ наблюдаются после Февральской революции 1917 г.: решениями Временного правительства были провозглашены свобода вероисповедания, равноправие Православной и Католической Церквей, отменены антикатолические дискриминационные мероприятия. Такие решения дали возможность восстановления в 1918 г. Каменец-Подольской диецезии под предводительством епископа П. Маньковского. Однако, с приходом в край власти большевиков, сам епископ и около сотни священников были вынуждены выехать в Польшу. Результатами деятельности новой власти стало закрытие храмов, использование их помещений под разные хозяйственные и культурные нужды. Если большевики стремились ликвидировать только национальный характер православия и ограничить его влияние на жителей края, то в отношений католицизма было поставлено задание полной елиминации его из жизни.

После окончания боевых действий на советско-польском фронте в 1922 г. часть духовенства возвратилась в свои подольские приходы, оказавшись в атмосфере антипольской истерии и грубого внедрения в жизнь Декрета об отделения церкви от государства. В связи с тем, что под запретом оказалась деятельность приходских школ, духовный семинарий, польских религиозных обществ, развал иерархии РКЦ в регионе был неизбежным. Многие национальные религиозные сообщества перешли на нелегальную работу, поддерживаемую такой же нелегальной деятельностью священников. Так, на Подолье её возглавил Я. Свидерский.

Вторая волна эскалации католиков-поляков началась после выхода меморандума ГПУ УССР «О работе среди римско-католического духовенства и польских колоний» (1926 г.) и проявилась в обвинениях в шпионской деятельности на пользу Польши и арестах священников и активистов. На 350 тыс. верующих в Каменец-Подольской диецезии осталось 42 священника.

Главный вид деятельности РКЦ в этот период (кроме душепастырства) - организация разнообразных содалиций и молитвенных кружков, целью которых было сохранение чувства национально-религиозной идентичности. Примеры таких групп - объединения братьев и сестёр терциариев, группы Розария, общества трезвости и т.п. Примером беззаветного служения вере стала жизнь священников В. Шиманского, Ф. Любчинского, Я. Свидерского.

Третья волна агрессивной борьбы с католицизмом - начало 1930-х гг., ознаменовавшаяся арестом ещё 30 священников. Это привело к тому, что на 1937 г. в Каменец-Подольской диецезии не осталось ни одного практикующего римско-католического священника. Попытки польского населения совершать богослужения самостоятельно власть расценивала как нелегальную антисоветскую деятельность.

Таким образом, на долгие годы советская власть прервала линию преемственности в развитии РКЦ на Подолье, которую она воспринимала не только оплотом религиозности, но и «польского национализма».


Вирен Денис Георгиевич,эксперт по вопросам кино в Польском культурном центре в Москве,аспирант Государственного института искусствознания

ДЕКОНСТРУКЦИЯ ИМПЕРСКОГО ДИСКУРСА В ПОЛЬСКОМ КИНО 1970-Х

1970-е годы в Польше (как и в большинстве социалистических стран) - время усиливающегося ощущения безвыходности, раздражения, апатии. Кинематографисты забили тревогу - так появилось течение, вошедшее в историю под названием «кино морального беспокойства». Один из его главных представителей К. Кесьлёвский снял ленту «Шрам», где фабульная схема типичной производственной драмы оборачивалась драмой экзистенциальной. Дальше по пути разрушения стереотипов пошел документалист В. Вишневский. Воспользовавшись приемами соцреалистического документа (особенно в «Ванде Гостиминьской, ткачихе»), он вывернул наизнанку идеалы эпохи: передовики производства представали перед зрителем застывшими в лозунгах прошлого, мертвыми «людьми из мрамора». Таким образом разрушение канона происходило на уровне языка, изнутри нарратива.

В это же время возникло пародийное направление, высмеивавшее характерные черты жизни при социализме. М. Пивовский снял в 1970 году «Рейс» - парадокументальную комедию, где объектом насмешки стали повсеместно распространенные тогда торжественные собрания и коллективные праздники. Факт появления этого фильма встает в один ряд с развитием социально-политических хэппенингов (в деятельности театра «Академия движения» или творческой группы «Квекулик»). Отголоски этой поэтики заметны у «Оранжевой альтернативы», предложившей в конце 80-х взамен соцреализму «сюрреалистический реализм» и устраивавшей акции, которые доводили устои и порядки социалистического общества до полного абсурда. Не случайно Г. Круликевич в короткометражке «Предтеча» задействовал актеров из «Академии движения». Этот фильм, снятый в 1988 году, на стыке эпох, соединил в себе разрушение языковых приемов соцреализма и пародию. В известном смысле он завершает процесс деконструкции «имперскости» и открывает поле для ее интерпретации в новых политических условиях.

Как на уровне выразительных средств происходил, по выражению исследовательницы К. Монки-Малатыньской, «демонтаж кинематографического новояза»? Как в кинематографе осуществлялась пародия на социалистический режим? Как киноавангард 70-х взаимодействовал с авангардным искусством? Таков круг вопросов, которые будут затронуты в этом докладе.


Высоцкий Вадим Борисович, кандидат культурологии, доцент, проректор по инновационной деятельности и связям с общественностью Санкт-Петербургского института гуманитарного образования, доцент кафедры межкультурных коммуникаций и связей с общественностью СПбГУЭФ.

ОБРАЗЫ РИМА В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ КУЛЬТУРЕ КАК ОСНОВА МЕЖКОНФЕССИОНАЛЬНОГО ДИАЛОГА

Знаменитая поговорка: «Все дороги ведут в Рим» имеет обратное значение - из Рима исходят все дороги христианской цивилизации. Рим всегда воспринимался сверх геополитического своего значения. Он был центром античной ойкумены, имперским символом, сердцевиной христианства, проекцией небесного Иерусалима, олицетворением Запада («нового неизведанного мира», по словам Хомякова), столицей католицизма, духовной родиной (для Гоголя или Вячеслава Иванова, например) и т.п. Все эти смыслы отражены в поэзии Мандельштама, который так же, как и Мережковский (а ещё раньше - Чаадаев) видел в Риме источник христианской консолидации.

В России семантика Рима усложняется сначала трактовкой Константинополя как «нового Рима», как это сформулировано в 3-м соборном каноне, а затем - широко известной формулой старца Филофея. Появление Санкт-Петербурга - конкурента Москвы в метафизическом поле - усилило звучание римской темы в отечественной культуре. Регулярная планировка, барочные реплики Вечного города на берегах Невы, прагматичный альянс Екатерины Великой и Богуша-Сестренцевича, романтические амбиции Павла I и т.п., - все это создавало новые возможности дискурсивного пространства в межконфессиональном диалоге.

Социально-политическая драма российской истории в двадцатом веке активизировало Рим в поиске спасения восточного «легкого» европейской христианской культуры. Достаточно вспомнить третье Фатимское пророчество и «назначение» Терезы из Лизье покровительницей России. Возможно, двустороннее движение между Россией и Римом в наше время вновь обретет особый метафизический смысл.


Демидова Ольга Ростиславовна, кандидат филологически, доктор философских наук, профессор РГПУ им. А.И.Герцена (Институт детства). ПОСТИМПЕРСКАЯ БОЛЬ ИМПЕРИИ: РУССКИЕ В ПОЛЬШЕ

В 1920 - 1930-Х ГГ.

Суть самоощущения русской диаспоры в Польше в два межвоенные десятилетия возможно определить формулой «осколки империи на осколке империи». При этом мотив «осколочности» оказывается удвоенным как физически, так и психологически: далеко не всё русское население в Польской республике состояло из собственно эмигрантов - существенную его часть составляли русские жители т.наз. «кресов», проживавшие на польской территории в имперский период и, таким образом, являвшиеся и осознававшие себя коренными жителями новой страны, обретшей независимость после развала империи, который для них, в отличие от выходцев из России, не стал трагедией, не привел к потере родины и к необходимости компенсировать утрату если не практически, то символически.

В силу этого отношения между эмигрантами и жителями «кресов» складывались далеко не просто и не линейно. И те, и другие ощущали себя русскими, но это была различная русскость («польские русские» и «русские русские»), что находило выражение как в векторе выстраивания жизни в привычном для одних и новом для других культурном пространстве, так и в практике отношений с представителями титульной нации и с властями страны. Обособленности эмигрантов, свойственному им как сообществу стремлению к культурному отъединению, основанному на осознании своей национальной и культурной идентичности и миссии сохранения русской культуры в изгнании, противостояла естественная для населения «кресов» готовность как можно полнее ассимилироваться и стремление быть признанными равноправными польскими гражданами - при сохранении ощущения себя русскими, говорящими на обоих языках и принадлежащими к обеим культурам, хотя и в разной степени.

Соответственно, готовность части эмигрантской колонии к политическому и культурному сотрудничеству с польской стороной воспринималась остальной частью эмигрантов негативно, как предательство «русского дела» (едва ли не самый драматический пример подобного отношения - судьба Д.В.Философова).

С другой стороны, эмиграция вынуждена была учитывать специфику польских условий (не в последнюю очередь, обусловленную историей весьма болезненных отношений России и Польши предшествующего периода) и, смиряя гордыню, хотя бы внешне стараться преодолеть «имперский синдром». Едва ли не единственной «точкой согласия» явилось отношение к советской России и к СССР, имперские амбиции которого в равной степени угрожали как полякам , так и русскому населению Польши.


Демчук Руслана Викторовна, кандидат философских наук, доцент кафедры культурологии, Национального университета «Киево-Могилянская академия», Киев, Украина.

НА СТЫКЕ ИМПЕРИЙ: ОПЫТ И ПАМЯТЬ УКРАИНЫ.

Дискурс империи актуален для осмысления современных политико-культурных интенций. Хотя общепринятого определения империи не существует но, отслеживая генезис, можно точнее обозначить явление.

Если абстрагироваться от концепта империи, как характерной политической системы, то можно утверждать, что, начиная с XVI ст. в Восточной Европе развернулась борьба не между двумя национальными государствами, а двумя государствами имперского типа с целью консолидации и кооптации славянских земель (11 военных конфликтов с 1487 по 1667). Именно на этом поприще произошло столкновение имперских амбиций Московского царства и Речи Посполитой. Конечно, до статуса империи обе державы не дотягивали, тем не менее, они были иерархически структурированы таким способом, что центральная власть доминировала над периферийными элитами и этническими сообществами. Обе державы имели в основе своей государственной традиции «римский миф», только Польша ориентировалась на республиканский Рим, а Россия - на имперский.

На стыке политических интересов оказалась территория Руси-Украины, рассматриваемая в качестве «киевского наследства». С древности государственная легитимность осмысливалась с помощью мифо-генеалогических схем. Ведь миф является мощным источником идентификации и консолидации. Уже в Прологе Великопольськой хроники (XII-XIV) в тандем славянских братьев был включен Рус (вторым после Леха и перед Чехом), в качестве прародителя, героя-эпонима «рутенского» народа, очевидно для легитимации присоединения древнерусских земель. Позднее Ян Длугош в «Annales Poloniae» (1458) предложил собственную этногенетическую версию, в результате которой Рус, оказался не братом, а прямым потомком Леха. Таким образом, русичи изначально были частью польского народа - «полянами», чьих вождей Аскольда и Дира убили варяжские князья, за что им впоследствии отомстили древляне. Примерно в то же время (не ранее 1480) в Московии было оформлено «Сказание о князех Владимирских», куда была включена легенда про «Мономаховы дары», где декларировалось право не только на киевское наследство, но и на византийское. Идеи «Сказания» были развиты в концепции «Москва - Третий Рим», а его сюжетами украшен трон Иоанна Грозного.

Первое столетие Речи Посполитой, куда на тот момент входила территория Украины, стало эпохой, когда держава достигла пика своего политического развития. Шляхта, которая имела статус народа - populus (остальное население - plebs), получила «золотые вольности» в стране «шляхетной демократии». В полиэтническом и поликонфессиональном государстве, на основе мифа о происхождении от «благородных сарматов», сформировался своеобразный народ- шляхта, праобраз политической нации. На Украине не только восприняли сарматский миф, но и создали собственный инвариант - «украинский сарматизм», который стал лейтмотивом барокковой поэзии.

Б. Хмельнцкому удалось трансформировать антипольское восстание за расширение прав и свобод в религиозную войну, что было характерным для Европы, и чем Российская империя обычно прикрывала экспансию. Теперь уже украинские клирики-эмигранты на имперских просторах продуцировали мифы про киевское наследство и братство от библейских времен через сына Ноя - Мешеха-Мосоха-Москву.

Но память народа сохранила «сарматский» культурно-политический комплекс («Энеида» И. Котляревского 1798). Ведь ностальгический миф есть не только погружением в «идеальное» прошлое, но и проектом ожидаемого будущего.


Дианова Валентина Михайловна, доктор философских наук, профессор философского фак-та СПбГУ.

ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ КОНЦЕПЦИЯ ФЕЛИКСА КОНЕЧНЫ В ДИСЦИПЛИНАРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ КУЛЬТУРОЛОГИИ.

Широко используемое понятие "цивилизация" прочно вошло в научный лексикон благодаря многим исследователям, перечисление которых свидетельствует об интернациональном характере сложившихся идей, представленных в рамках так называемой "школьной науки" в качестве цивилизационной концепции. Ее представители: Ф.П.Г.Гизо, Н.Я. Данилевский, О.Шпенглер, А.Тойнби, Ф.Бродель, С. Хантингтон, Ю.Б. Яковец и др. Рассмотренное в этом ряду учение Феликса Конечны (1862-1949), изложенное им в книге "О множественности цивилизаций" (1935), может способствовать выявлению своеобразия идей этого польского мыслителя, все еще не достаточно востребованных российской гуманитарной мыслью, а так же уяснению исторического контекста, в котором они формировались. В свое время эта книга Ф.Конечны привлекла внимание А.Тойнби, написавшего краткое предисловие к английскому изданию, приуроченному к 100-летию польского мыслителя. Сегодня, в год 150-летия, и времени, когда возник вопрос о соотношении цивилизационного и глобализационного подходов, полагаем, идеи этой книги могут быть осмыслены заново.


Ерохина Елена Анатольевна , Институт философии и права Сибирского отделения, Российской академии наук, Старший научный сотрудник, кандидат философских наук, доцент

ОБРАЗ РОССИИ КАК СЛАВЯНСКОЙ СТРАНЫ В ЕВРОПЕЙСКОЙ ГЕОПОЛИТИКЕ ЭПОХИ РОМАНТИЗМА

Образ России как православной, славянской восточно-европейской страны является образной модификацией, порожденной общественным сознанием россиян в XIX в. под влиянием романтизма. Обретение Россией этого образа связано со становлением национализма, секулярной гражданской религии, призванной смягчить остроту социальных антагонизмов капитализма, уменьшить этнические и региональные различия внутри европейских стран.

Мировоззренческим основанием национализма «старых» европейских наций, англичан и французов, вышедших на политическую арену со своими национальными государствами в XVII-XVIII вв., послужила концепция народного суверенитета, возникшая в недрах Просвещения. Политический же национализм «молодых» (греков, итальянцев, немцев, славян) наций оказался связан с идеями романтизма. Романтизм как мировоззрение оказался чрезвычайно привлекателен для лозунгов социальной борьбы, в том числе славянских народов Балкан, стремящихся к объединению или борющихся за обретение политической независимости.

Идеи романтизма и порожденный ими идеал народности встретили сочувствие и в русском образованном обществе после Отечественной войны 1812 г. Победа над Наполеоном породила у русских сознание национального единства, стремление доказать статус России в качестве европейской державы. Так возникает славянская тема, охватывающая все стороны общественной жизни России.

Публичными площадками, на которых вызревало национальное самосознание России в XIX в., стали публицистика и литература, а главной темой — отношение к простому человеку из народа. Элементами национальной идеологии стали идеализация русского крестьянина как воплощения «народного» начала, критическое отношение к западным заимствованиям на русской почве, геополитические притязания России на духовное лидерство среди славянских народов.

Будучи одной из крупнейших империй, Россия также существовала и как единственное суверенное славянское национальное государство. Во внешней геополитике это позволяло ей играть исключительную роль в процессах этнического возрождения славянских народов на Балканах, что не мешало российскому правительству преследовать узкие интересы в отношении славянских народов, вошедших в состав Российской империи.

Наиболее остро в этом ряду стоял польский вопрос. Речь Посполитая, исчезнувшая с политической карты после трех разделов ее территории между Россией, Автро-Венгрией и Пруссией (1772-1795), продолжала существовать в XIX в. как миф, объединяющий поляков. Его структурными компонентами оставались те элементы идеологии, которые акцентировали мессианские — религиозные и геополитические — представления о поляках как об избранном народе на католической земле, а о самой Польше как последнем форпосте Запада на крайнем востоке Европы. Это давало ей основания претендовать на роль лидера славянской интеграции в Европе, формировать собственный образ как образ европейской страны в противопоставлении России как «полуазиатской» страны и «деспотичной» державы.

Таким образом, можно констатировать, что у России в XIX в. была возможность обрести свое европейское, «славянское» лицо. Однако эта возможность в полной мере не реализовалась. Нерешенный польский вопрос, поддержка, оказываемая Османской империи европейскими державами, и также внутренние причины не привели к желаемому политическому единению славян под главенством России. На этом фоне набирала силу и в полный голос заявила о себе тенденция поиска самобытного, собственно «русского» лица. Это не противоречило общему настрою романтического XIX века, утвердившего национализм как принцип внутренней геополитики.


Головченко Серафима Константиновна, студентка 4 курса,экономического факультета, специальности менеджмент организации, Южного Федерального Университета

ПОЛЬСКАЯ ШКОЛА ПЛАКАТА, КАК ФЕНОМЕН ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ СИМВОЛИЗАЦИИ

В декабре 2011г. в ГМИИ им. Пушкина открылась выставка польских плакатов рубежа XIX-XX веков из архивов музея. В экспозицию вошло больше сотни работ рекламного плаката в Польше, созданных творческими объединениями «Sztuka» и «Молодая Польша» в начале XX века.

История польской иллюстрированной рекламы начиналась в последнем десятилетии XIX века в культурном и художественном центре Польши - Кракове. Как и многие европейские художники, краковяне увлеченно занимались литографией, освоили технические возможности цветной печати. Однако начало XX века в истории польского плаката - это только начало, которое дало почву для предстоящего расцвета - в середине XX века.

Действительно, польский плакат 50-70-х годов XX века явился одним из примеров наиболее удачного опыта синтеза утилитарного начала и станкового, «художественного», поэтического подхода к проектированию. Способность польского плаката того времени очевидно, просто доносить информацию до реципиента и являться при этом произведением изобразительного искусства, находящимся «на острие» самых современных художественных исканий, актуальным и обсуждаемым как объект искусства, до сих пор удивляет как исследователей плаката, так и профессиональных дизайнеров, иллюстраторов и станковых художников во всём мире.

По мнению кандидата искусствоведения Величко Ивана Сергеевича именно польская школа плаката отличалась особенной последовательностью в определении плаката как особенного пластически-смыслового и одновременно - утилитарно-художественного средства коммуникации. То есть, будучи богатым невероятным наслоением образов и метафор, истоки которых нужно искать в польских народных легендах и национальной музыке, влиянием ар-нуво, французской уличной рекламы, польский плакат оставался понятным для любой категории общества.

После Второй мировой войны Польша оказалась под коммунистическим правлением. Однако политическое руководство Польской Народной Республики скоро поняло, что применение доктрины социалистического реализма в плакатах не даёт ожидаемых результатов и предоставило художникам свободу творчества. Были сделаны три важных правила. Во-первых, в то время была разрешена только форма индивидуального художественного выражения. Во-вторых, государство не волновало количество плакатов. В-третьих, тот факт, что промышленность была контролируема государством, оказался благоприятным для плакатного искусства: работая за пределами коммерческой выгоды и капиталистической экономики, художники могли в полной мере выразить свой ​​потенциал. У них не было другого выбора, кроме как стать профессиональными дизайнерами и плакатистами. Вот почему они так основательно посвятили себя этому искусству.

Плакаты этого времени словно «кричат» обо всем, что оставалось за кадром цензуры. Это темы большевизма, коммунизма, проблемных вопросов в российско-польской истории, таких как события в Катыни. Это ни что иное, как смелость на грани мятежа, прославление на грани сарказма и правда на грани фальши.

Таким образом, плакат явился своеобразной художественной рефлексией на исторический процесс. Однако сейчас меняется не только роль плаката, но и его форма. Жанр плаката переходит в иное пространство - виртуальное. Величко И.С. называет феноменом польской школы плаката, отличающей её от других школ тот факт, что она прошла через все стадии развития плаката — от утилитарной тиражности в 1950-1970-е годы, через станковую галереизацию к утилитарной виртуализации. Помимо виртуальной площадки для экспонирования, существуют музеи, где можно увидеть плакатные работы ( был даже открыт первый в мире музей плаката в Вилянуве).

Взглянув на развитие польского плаката сегодня, можно сделать вывод, что этот утилитарно-художественный объект явился как бы символизацией исторических событий в Польше. В этом плакат уникален, поскольку никакое другое искусство, пожалуй, не имеет такой сильной взаимной связи между ним самим и его потребителем какую имеет плакат.


Список использованной литературы

1.Величко В.С. Визуальный язык польского плаката 50-70-х годов XX века, М, 2010;

2. Austoni А. History of the Polish poster;

3. Piotr Rudzinski, curator Pierwsze polwiecze polskiego plakatu 1900-1950, 2009;

4. Anna Agnieszka Szablowska Tadeusz Gronowski sztuka plakatu i reklamy, 2005;

5. Krzysztof and Agnieszka Dydo PL21, The Polish Poster of the 21st Century, 2008;

6. www.the-village.ru;

7. www.wikipedia.ru.


Жукова Галина Константиновна, кандидат философских наук, старший преподаватель кафедры органа, клавесина и карильона факультета искусств СПбГУ.

РОЛЬ ЭТНОКУЛЬТУРНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ В СТАНОВЛЕНИИ МУЗЫКАЛЬНОГО ЯЗЫКА КОМПОЗИТОРА: К. ШИМАНОВСКИЙ И К. ПЕНДЕРЕЦКИЙ.

Доклад посвящен способам репрезентации национального в польском музыкальном дискурсе. Проблема соотношения национального и универсального в польской музыкальной традиции рассматривается на примерах научных, публицистических и музыкальных текстов К. Шимановского и К. Пендерецкого. В частности, эволюция эстетической теории Шимановского сопоставляется с анализом особенностей и динамики развития музыкального языка композитора. Анализ соотношения индивидуального и национального в музыкальном языке Кароля Шимановского позволяет выявить и описать польский национальный компонент, в т.ч. исторически обусловленную тесную связь музыки и слова, на различных уровнях. В музыкальных текстах позднего, так называемого «гуральского» периода в творчестве Шимановского (Мазурки, соч. 50), ярко проявляется характерная литературоцентричность польского музыкального дискурса, роль слова как протоинтонационной основы национально специфичной музыкальной выразительности. Традиционно народную мазурку в Польше всегда не только танцевали, но и пели. Ее ритмическая основа напрямую связана с типовым четырехсиллабическим строением польского стиха - подстрочника мазурки.

Также национально специфичными являются следующие особенности музыкального мышления представителей польского музыкального дискурса: естественное чувство формы и архитектоники создаваемого/исполняемого текста, а также развитое тембровое чувство, повышенное внимание к разнообразию и красочности звуковой палитры. Отмечена также повышенная чувствительность польских музыкальных деятелей к экстрамузыкальным стимулам, провоцирующим художника на обязательный творческий ответ на любой, в т.ч. политический вызов: идеалы романтизма (о деструктивной роли которого в европейской музыкальной культуре часто упоминал Шимановский, связывая романтизм с диктатом «немецкого духа» в музыке) оказываются, тем не менее, органически близким именно польской ментальности.

Роль этнокультурной идентичности как фактора конституирования музыкального языка в XX-XXI вв. прослежена на примере творчества еще одного представителя польского музыкального дискурса - Кшиштофа Пендерецкого. Индивидуальный музыкальный язык Пендерецкого эволюционирует очень бурно: от авангарда 50-х годов через модус «постромантической» эстетики - к простоте и почти кинематографической плакатности некоторых последних сочинений («Катынь», Чакона на смерть Папы Иоанна-Павла II). Вектор развития творчества Пендерецкого в первом десятилетии XXI века подтверждает тезис, озвученный Лучано Берио во время встречи с московской музыкальной общественностью (МГК им. П.И. Чайковского, 1987 г.), о том, что рассуждения о кризисе современной музыки не имеют под собой оснований: именно сейчас она «переживает свой самый богатый период, т.к. впервые композитор получил возможность синтезировать различные типы мышления».

Тем не менее, на различных этапах творчества Пендерецкого в становлении и развитии его индивидуального музыкального языка всегда проявлялись описанные выше национально специфичные особенности. В частности, соноризм рассматривается в диссертационном исследовании как специфически польское явление, т.к. идейно-эстетической базой нового стиля стала звуковая ценность музыкального материала как основополагающего структурного элемента. Расцвет соноризма в музыкальном мире Европы был в значительной степени обусловлен политической ситуацией, так же, как и восторженное восприятие всего польского европейской общественностью в XIX в., когда национально-освободительный пафос настолько владел умами, что смог стать одним из типологических признаков эстетики европейской романтизма в целом. В свою очередь, в XX в. соноризм сразу рассматривался критикой в качестве реакции на давление традиций польского академического образования, а также политической системы. В то же время сонористическое мировоззрение отличалось и от сериализма Дармштадтской школы. В отличие от направленного на индивидуализацию тонов сериализма, соноризм работает с большими звуковыми массами, или звуковыми полями, которые могли воздействовать даже на неподготовленного слушателя непосредственно, нести сильнейший эмоциональный заряд. В решении фактурных и формообразовательных задач представители данного направления перешли с микроуровня (выстраивания по жесткой математизированной схеме мозаики взамиосвязей отдельных тонов) на макроуровень (выстраивание системы взаимосвязей звуковых масс).

Начиная с 70-х годов XX в. Пендерецкий отходит от принципов соноризма: уменьшение атипических звуковых эффектов в музыкальной ткани демонстрирует партитура «Пробуждения Иакова» (1973 г.), которое считается поворотной точкой в наследии Пендерецкого и первым свидетельством его тяготения к постромантической эстетике. Данная тенденция выразилась в полной мере в таких сочинениях, как Концерт для скрипки с оркестром, опера «Потерянный рай», «Рождественская симфония», «TeDeum», «Польский реквием». Обращаясь к тональности, традиционным гармоническим средствам, полистилистическим тенденциям Пендерецкий, тем не менее, остается польским художником, о чем свидетельствует совершенное владение формой, умение находить неожиданные темброво-красочные решения, богатый культурологический фон и литературно-философская программность сочинений, как явная, так и скрытая.

Музыкальный язык последних сочинений К. Пендерецкого в XXIв. тяготеет к перцептивной доступности, музыкальный материал излагается с помощью все более традиционных средств. Пендерецкий сместил фокус творческого поиска с интрамузыкальной плоскости (конструирование индивидуального музыкального языка) на мир экстрамузыкальных стимулов (Фортепианный концерт «Воскресение», созданный на тему события, известного как «Septemberthe 11-th», музыка к фильму А. Вайды «Катынь», Чакона на смерть Иоанна-Павла IIи др.). Последнее сочинение Кшиштофа Пендерецкого (январь 2011 г.) «Повеяло на меня морем снов» написано на стихи польских поэтов и наглядно демонстрирует связь музыки и слова на всех структурных уровнях. При этом интонационный словарь композитора остается узнаваемо авторским, музыка не теряет индивидуальных стилевых черт, а музыкально-мыслительные процессы, находящие свое выражение в музыкальной логике его последних сочинений, маркируют этнокультурную принадлежность К. Пендерецкого. Таким образом, можно утверждать, что в музыкальном дискурсе XXI в. способы репрезентации национального по-прежнему подлежат выявлению, изучению и реконструкции через комплексное исследование структур сознания его представителей.


Замалеев Александр Фазлаевич, д-р филос. наук, проф., зав. кафедрой истории русской философии СПбГУ

ПОЛЬСКИЙ ФАКТОР В РАЗВИТИИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ И ФИЛОСОФИИ.

1. Начиная с житийного Моисея Мурина (XI в.) и до ныне здравствующего историка русской философии Андрея Валицкого непрерывной нитью тянется линия бесконечно сложного - позитивного и негативного - взаимодействия польской и русской культур, православной и католической философии.

2. Особенно сильным было влияние польской философии и культуры на исходе русского средневековья; именно тогда в Московию стали проникать из Польши «прохлады и танцы», то есть светские литература и искусства. Многие профессора Киево-Могилянской академии, сыгравшие важную роль в формировании философии русского просвещения, получили образование в польских коллегиумах и академиях.

3. Особенно интересен XIX век: это было время, когда русские и польские ученые активно разрабатывали проблемы, связанные со становлением самобытной славянской философии. Данный период модно с полным основанием считать классическим этапом в развитии двух великих славянских философских традиций.


Ибраева Анар Бауыржанов, к.филол.н., доцент, Казахский гуманитарно-юридический университет, Зав.кафедрой «Английского языка»

ТЮРКИЗМЫ КАК ПОКАЗАТЕЛЬ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ ЛИНГВОКУЛЬТУР КАЗАХСКОГО И ПОЛЬСКОГО НАРОДОВ

Жизнедеятельность языка, прежде всего, обеспечивается открытостью и динамичностью лексики, моментально откликающейся на любые изменения в общественной жизни и являющейся, поэтому особой формой накопления общественно-познавательного опыта и передачи его накоплений. Глубоко был прав И.И. Срезневский, который писал: «Каждое слово есть для историка свидетель, памятник, факт жизни народа, тем более важный, чем важнее понятие, им выраженное. Дополняя одно другим, они вместе представляют систему понятий народа, передают боль о жизни народа» [1]. Не случайно поэтому заимствования, не знакомых ранее этнографических предметов, понятий и явлений, свидетельствующих о многосторонних контактах в различных сферах жизнедеятельности людей, Р.А. Будагов называет «культурно-историческими».

Северный Казахстан - это тот регион, в котором взаимодействуют языки многих этносов: казахского, русского, польского, немецкого, украинского и мн. др.

Много было сказано о казахско-русском билингвизме, но взаимоотношение казахского и польского языков пока не было изучено на должном уровне, хотя необходимо ценить и помнить то, что первую в мировой литературе поэму о казахах написал поляк.

Неоценимый вклад во взаимодействие казахской и польской лингвокультуры внесли труды таких выдающихся писателей, историков, этнографов, как А. Янушкевич, Г. Зелиньский, Я. Виткевич, поэт и музыкант А. Затаевич и мн.др.

Польская культура имеет европейские и латинские корни. Вместе с тем, она всегда имела тесные связи с Востоком, и в особенности с тюркским миром. Османская Империя и татарские государства на протяжении многих веков были нашими соседями, с которыми мы воевали, дружили, торговали, изучали друг друга. С тех времен в польской культуре, а именно в языке, изобразительном искусстве сохранились многие элементы, которые присущи и казахской культуре. Кроме того, в Польше до сих пор живут и культивируют свои традиции и веру татарское и караимское меньшинства.

Большинство тюркизмов формально соотносятся в восточнославянских языках, однако не всегда имеют одинаковую семантическую соотнесенность. Содержательный объем лексемы в одном языке редко покрывается содержательным объемом внешне сходной, коррелирующейся пары. Так, среди межъязыковых заимствований при совпадении лексем выделяются следующие типы семантических взаимоотношений:

1) обще-сходная соотнесенность (сарафан, штаны, тесьма и др.),

2) частичная соотнесенность (колпак, бугай, басма и др.),

3) исторически-условная соотнесенность (армяк, кутас и др.),

4) нулевая соотнесенность (рус. диал. чулок - «конусообразная мотня, матица невода»; бел. полес. мисюрка - «жаворонок хохлатый» и др.).

Наблюдения показывают, что совпадают, как правило, формы, а семантическая соотнесенность или отсутствует, или слишком отдаленная, а поэтому условная, или проявляется лишь в частичном совпадении значений, что позволяет говорить о развитии межъязыковой омонимии: рус. каблуки - «каблуки» и бел. полес. каблуки - «приспособление для подноса сена скоту»; рус. колпачок - уменьш. к колпак - «вид головного убора» и белор. полес. ковпачок - «колпачок для изоляции матки на сотах» и т.д. Эти и подобные примеры отражают корреляцию их в разных языках со словами не одного и того же синонимического ряда, что определяет и различие системных лексических связей.

Использованная литература:

1. Срезневский И.И. Замечания о материалах для географии русского языка // Вестник имп. Русского географического общества. - СПб., 1851. - Ч.1. - Кн.1. - С. 3-4.


Искра Светлана Ивановна, кандидат искусствоведения, преподаватель Винницкого гуманитарно-педагогического колледжа, музыкальное отделение

СОЦИОКУЛЬТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ПОЛЯКОВ-КАТОЛИКОВ НА ПОДОЛЬЕ ВО ВРЕМЕНА «ВОИНСТВУЮЩЕГО АТЕИЗМА»

История польской диаспоры в Украине, в частности на Подолье, таит в себе множество трагических страниц. Многие из них связаны с их религиозной жизнью - Римско-Католическая Церковь, представителями которой в большинстве своём были поляки, далеко не всегда пользовалась благосклонностью власти. Одной из трагедий польского народа были репрессии большевиков в отношений верующих в 20-30-е гг. ХХ ст. Некоторое послабление жестокости сталинской политики наблюдалось в годы Великой отечественной войны, однако по её окончании репрессивные мероприятия продолжились.

Документы государственного архива Винницкой области (Восточное Подолье) содержат множество описаний фактов, рассказывающих о социокультурной деятельности поляков-католиков в период атеистической истерии 50-60-х гг. ХХ ст. Даже «хрущевской оттепелью» её наступление не было остановлено.

Несмотря на неблагоприятную ситуацию, в 1963 г. в Винницкой области действовало 14 католических общин, состоящих, преимущественно, из представителей польского населения. Представители властей неоднократно высказывали беспокойство по поводу того, что во многих местечках количество прихожан не только не уменьшается, но и возрастает.

Большую роль в сохранении католицизма сыграли три типа стабильно действующих организаций: «двадцатки», «ружанцы» и хоровые коллективы. Именно они выполняли функцию сохранения религиозных польских традиций. «Двадцатки» - избирательные органы из числа самых активных верующих, которые осуществляли руководство религиозной деятельностью в условиях отсутствия необходимого количества священников. Группы «ружанца» (Розария) - молитвенные объединения прихожан, индивидуально или коллективно осуществляющих молитвенные интенции Розария. Такие группы возникли вначале в Польше, а на подольских землях закрепились в ХІХ ст. Во времена «воинствующего атеизма» они стали едва ли не единственным проявлением национальной и религиозной идентичности польского населения края.

В 50-60-е гг. в местечках и сёлах, где компактно проживали поляки-католики, активно действовали хоровые коллективы под руководством церковных органистов.

Отдельного внимания заслуживает проповедническая деятельность священников, которая жёстко ограничивалась. В Винницкой области, где было большое число верующих, служили только 4 священника (Тындыра, Высокинский, Дажицкий, Вильк). Жизнь этих высокообразованных личностей стала образцом служения Богу и людям. Так, о. Высокинский образование получил в Люблинской семинарии, владел 12 языками, имел право биритуализма. Каждый из священников вынужден был обслуживать больше 10 приходов. Все они выступали защитниками храмов, неоднократно обращаясь к властям с просьбой их сохранения. Заботясь о католиках украинского происхождения, пастыри неоднократно делали попытки издательства религиозной литературы на украинском языке.

Отдельным видом социокультурной деятельности католиков стало воспитание молодёжи в христианском духе. В некоторых приходах открыто проводились катехизисы, полулегально создавались организации «детей «Короны», «Рыцарей духа». Против таких действий власти устраивали репрессивные мероприятия. Несмотря на репрессии, стойкость поляков позволила в полу подпольных условиях сохранить свои религиозные традиции.


Кантор Юлия Зораховна ─ советник директора Государственного Эрмитажа, профессор Государственного педагогического университета им. А.И.Герцена, доктор исторических наук.

УВЕКОВЕЧЕНИЕ ПАМЯТИ ЖЕРТВ ПОЛИТИЧЕСКИХ РЕПРЕССИЙ: ПРОБЛЕМЫ МУЗЕЕФИКАЦИИ И МЕМОРАЛИЗАЦИИ МЕСТ ТЕРРОРА (ГОСУДАРСТВЕННАЯ И ОБЩЕСТВЕННАЯ СТРАТЕГИИ)

Со времени ХХ съезда КПСС проблема увековечения памяти жертв политических репрессий перманентно появляется в социальном дискурсе. Однако лишь в постсоветское время появилась реальная возможность мемориализации мест сталинского террора на территории России. Характерно, что наряду с официальной, государственной, мемориализацией (ММК «Медное» и «Катынь», Соловецкие камни в Москве и Петербурге и т.д.), идет и стихийная, народная, - памятные кресты на местах расстрелов (Бутово, Тярлево, Ковалевский лес и т.д.). Появляются «Книги памяти» жертв репрессий, идет поисковая исследовательская работа, преимущественно идущая автономно, без поддержки государства - как юридической, так и материальной. Порой, они наталкиваются на противодействие - затрудненность доступа к архивам или даде уголовное преследование («Дело Супруна»). Характерно, что тема увековечения памяти жертв сталинизма актуализируется политическими событиями и зачастую носит характер кампаний, «затухающих» по прошествии остроты этих событий. До сих пор нет единой базы данных о количестве репрессированных в сталинское время. Нет и единой карты массовых захоронений жертв репрессий, лагерей и мест спецпоселений, на местах захоронений строятся жилые кварталы и развлекательные комплексы., не существует государственного музея ГУЛАГа. Примечательно также, что программа «десталинизации», продекларированная на высшем государственном уровне, не сформирована и, соответственно, не реализуется. Работа Комиссии по подготовке предложений по увековечению памяти жертв политических репрессий, созданной в 2011г.,ограничивается сегодня носит номинальный характер, хотя рад тщательно подготовленных, разработанных рабочей группой Союза музеев России и НИЦ «Мемориал» уполномоченным по правам человека М.А.Федотовым Президенту РФ.

По данным соцопросов, Сталин неизменно занимает второе место в рейтинге популярности политиков прошлого, следуя за Петром Первым. Попытки десталинизации каждый раз оказываются не вполне эффективными. Такой феномен объясняется существовавшей на протяжении многих лет государственной политикой, направленной на замалчивание «неудобных» страниц истории. Обществу трудно расставаться с яркими, увлекательными мифами, трудно признать, что значительная часть успехов советского государства была достигнута ценой катастрофического количества жертв и неоправданных затрат. Применительно к деяниям сталинского режима часто употребляется термин «преступление», но они юридически так не квалифицированы. Попытки разобраться в сути сталинского режима, дать ему оценку, предпринимались неоднократно, начиная с ХХ съезда, но, во-первых, они всегда носили характер кампаний, а во-вторых, имели, так сказать, избирательный характер: критиковался сам Сталин, но не подвергалась сомнению сама большевистская система. В постсоветское время не решались подвергнуть сомнению престиж власти как таковой. Эта боязнь не исчезла и теперь. Планомерной, грамотной работы по осознанию трагедии сталинизма не проделано до сих пор: эту задачу могут взять на себя музеи в содружестве с историками-исследователями. Однако без действенной поддержки государства эта работа будет носить спорадический характер и неизбежно маргинализироваться.


Кирвель Элеонора Эдуардовна, доктор, Люблинский Университет им. Марии Склодовской-Кюри, факультет Политологии

РОЛЬ СОВЕТСКОЙ РОССИИ В ФОРМИРОВАНИИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ ОБЩЕСТВА СЕВЕРО-ВОСТОЧНЫХ ОКРАИН ПОЛЬСКОЙ РЕСПУБЛИКИ

В 1918-1939 ГОДАХ ХХ СТОЛЕТИЯ

Формирование политической жизни на Северо-Восточных окраинах Польской Республики в межвоенный период обусловлен многими историческими и экономическими факторами, а также особенностями исходящими из геополитического положения этих земель. Северо-восточные окраины находились в стороне от политической жизни в стране. Значительная отдалённость от центра, т.е. от столицы, которая являлась местом, где разворачивались главные политические события, было основной причиной из за которой самые влиятельные политические силы страны обделяли своим вниманием эти земли. С другой стороны это был район, где очень активно развивались партии группы меньшинств (по отношению к целой стране), которые проживали тут в большинстве - прежде всего белорусы, в меньшей степени литовцы. Одним из наиболее важных факторов, определяющих политическую сферу функционирования, была близость границы Советской Россией.

Процесс зависимости формирования политической жизни на Северо-Восточных окраинах Польши от политики России по отношению к этим землям в ретроспективе исторических событий, будет представлен с помощью определения цели политики России, средств благодаря которым могла она эти цели достичь, а также последствий, например в форме подстрекательства этнических меньшинств до поджигания антигосударственных настроений в обществе, а также поддержки деятельности крайне левых движений.

При обсуждении процесса влияния Советской России на политическую жизнь Северо-Восточных окраин Польской Республики в межвоенный период, необходимо обратить внимание на две проблемы. Во-первых, политика Советского Союза, стремящегося к расширению своего влияния на Запад была актуальна не только во время польско-советской войны, а также в период между двумя войнами (1918-1939). Прямым следствием этой политики было например инициация и поддержка деятельности коммунистического движения. Влияние коммунистов в обществе было на этих землях явлением относительно стабильным, особенно среди белорусского населения этой части страны. Коммунистическая Партия Западной Белоруссии располагала огромными денежными средствами, текущими из Советского Союза, которые были использованы для сохранения значение коммунистического движения и поджигания антигосударственных и антипольских настроений среди белорусов.

Во-вторых, коммунистическое влияние среди белорусов не было результатом привлекательности политических идей коммунистов, а являлось эффектом существующей экономической ситуации и последствием культурных, религиозных и исторических связей белорусского общества с Россией, а также выработанного менталитета среди людей здесь живущих (СССР в сознании белорусского народа рассматривался как синоним и продолжение Россия). Основное преимущество коммунистов состояло в том, что они восхваляли Советский Союз и были вражески настроены по отношению к польскому государству. Белорусский крестьянин ещё до недавнего времени не представлял себе Польшу как государство, а земли Белоруссии и Польши в его сознании представляли некое политическое содружество, составляющее часть Российской империи. Образ польского государства был создан не на основе образа польской государственности ещё со времён разделов, а на основе существующих стереотипов польского народа и его образ жизни. Этот образ в сознании белорусского общества изменился в межвоенный период - польскую государственность начали отождествлять в основном с функционированием местной администрацией и полицией, которую белорусы представляли как состоявшую из "худших элементов польского общества".


Кищенков Михаил Сергеевич, Ярославский индустриально-педагогический колледж, методист, кандидат исторических наук.

СТАНОВЛЕНИЕ И РАЗВИТИЕ КАТОЛИЧЕСКОЙ ОБЩИНЫ ЯРОСЛАВСКОЙ ГУБЕРНИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX В.

Появление в Ярославском крае католической общины напрямую связано с возникшей в регионе в середине XIX века польской общиной. Ее образование стало результатом ссылки в губернию подданных Царства Польского, принимавших участие в национально-освободительных восстаниях 1830-31 и 1863-1864 годов. Ссыльные поляки проживали в Ярославской губернии преимущественно в городах и находились под контролем властей. Одним из объединяющих факторов польской общины была католическая вера, позволявшая полякам сохранить свою национальную идентичность в Ярославской губернии, где абсолютное большинство населения было русским и исповедовало православие.

Большую роль в организации ярославских католиков сыграл видный католический епископ З. Фелинский, который летом 1863 года одобрил польское восстание и был за это сослан в Ярославль. Вокруг ссыльного епископа сплотилась вся польская община Ярославля. В его доме стали проходить католические богослужения и встречи ярославских поляков. В 1870-ые годы З. Фелинский добился у властей открытия в его особняке католического молитвенного дома. Вплоть до окончания ссылки в 1883 году епископ был лидером ярославских католиков. Его ссылка продолжалась до 1883 года, когда власти разрешили епископу выехать в Ватикан. После Ватикана З. Фелинский выбрал местом своего служения Западную Украину, входившую в состав Австро-Венгрии, где он возглавил один из орденов францисканцев вплоть до своей смерти в 1895 года. В 2009 году деятельность З. Фелинского на благо католической церкви была отмечена его канонизацией.

После отъезда епископа в губернском центре осталась небольшая, но сплоченная католическая община, поставившая себе цель получить от властей разрешение на создание костела. В 1886 году поляки открыли часовню и каплицу в доме на Железной улице в Ярославле, а впоследствии перестроили это здание под настоящий храм, ставший центром польской диаспоры в Ярославской губернии. Ярославский католический приход Воздвижения административно был частью Могилевской Римско-католической епархии, чья резиденция с 1849 г. находилась в Санкт-Петербурге.

До 1917 года в ярославском костеле сменилось три священника. Первым был ксендз И. К. Ибянский, занимавший место настоятеля до 1906 года. Его сменил капеллан северных губерний Московского военного округа священник И. И. Буйно, руководивший общиной ярославских католиков до 1912 года. После
И. И. Буйно место ксендза занял также военный священник, капеллан А. Филипп. Обязанности старост костела в конце XIX - начале XX веков исполняли местные жители, поляки по национальности, Б. Зеленский и Ф. Павловский. При храме также служил органист, некто М. Н. Климковский.

Таким образом, можно отметить, что к концу XIX века в Ярославской губернии сформировалась небольшая, но сплоченная католическая община, объединившая в своих рядах проживавших в регионе поляков.


Коваленко Геннадий Михайлович - старший научный сотрудник Санкт-Петербургского института истории РАН, кандидат исторических наук.

ГЕТМАН СТАНИСЛАВ ЖОЛКЕВСКИЙ В РОССИИ

Характерной чертой русской Смуты начала XVII в. было иностранное вмешательство, которое «вело к резкому усилению контактов внешней силы с отдельными группировками местного общества» (Б.Флоря). При этом как русское общество, так и внешние силы были представлены конкретными лицами. Одним из них был гетман Станислав Жолкевский, оставивший заметный след не только в военной, но и в политической истории Смуты.

Гетман был противником войны с Россией и, приняв участие в ней, он решил воспользоваться ситуацией, открывавшей возможности для диалога между польско-литовским и русским дворянством и включения Московского государства в политическую систему Речи Посполитой.

В военной истории Смуты Жолкевский известен, прежде всего, как победитель в Клушинском сражении, после которого он вступил в переговоры с московскими боярами и тушинцами. «Имея достаточную опытность касательно воли народа московского, чтобы положить конец войне», он поставил перед собой цель добиться избрания русским царем королевича Владислава. 18 августа боярское правительство подписало с Жолкевским договор об условиях избрания Владислава, главным из которых было принятие им православной веры.

Б.Ф.Платонов связал призвание Владислава с попыткой восстановления государственного порядка. Развивая эту тему, Б.Н.Флоря доказал, что вопреки традиционным представлениям августовское соглашение об избрании Владислава не было результатом сговора узкой группы «бояр-изменников» с поляками. С его избранием связывались надежды на возвращение монарху его традиционной для русского общества роли верховного арбитра и прекращение Смуты.

После того, как по просьбе боярского правительства в Москву были введены польские войска, Жолкевский старался предотвратить столкновения между его солдатами и жителями столицы. Он успешно справлялся не только с ролью модератора в столице. Благодаря его усилиям, многие города Замосковного края принесли присягу Владиславу. Б.Н.Флоря считает, что «это был несомненный успех не только московских «чинов», но и другой стороны, заключившей договор - гетмана Жолкевского, курс которого на возведение польского принца на русский трон путем соглашения с русским обществом получил поддержку этого общества».

Узнав о неудаче переговоров под Смоленском, Жолкевский понял, что его планы оказалась в противоречии с планами короля, который решил сам занять московский престол. Поэтому он уехал из Москвы под Смоленск, чтобы отстаивать свою позицию. Однако ему не удалось стать twórcem królów в России. Король не прислушался к его советам, и в восточной политике Речи Посполитой возобладала тенденция, резко расходившаяся с планами гетмана.

По мнению В.Б.Кобрина, осуществление проекта Жолкевского - воцарение православного Владислава на Руси - принесло бы хорошие результаты. «Он превратился бы в русского царя польского происхождения, как его отец Сигизмунд был польским королем шведского происхождения. Однако эта возможность оказалась упущенной, хотя и не по вине России».


Ковалев Валерий Валерьевич, Студент 5 курса факультета социологии и политологии Южного федерального университета.

«БЫЛА ЛИ РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ ИМПЕРИЕЙ?»

Империя (от латинского слова Imperium - имеющий власть) - крупное государственное образование, объединяющее несколько макрорегионов и народов вокруг единого политического центра под эгидой универсальной идеи цивилизационного, религиозного, идеологического или экономического характера. Данные народы становятся подвластными центру и приобретают статус периферий.

Среди отличительных признаков империи можно назвать следующие:

-Экспансия за пределы длительно устойчивых границ, вызванная перерастанием сложившегося, исторически оформленного организма;

- Наличие уникальной политической системы, объединяющей под началом централизованной власти гетерогенные этнонациональные и административно-территориальные образования;

- Большое внешнеполитическое влияние, основанное на военном, экономическом, научно-технологическом потенциале государства.

Теперь сопоставим эти признаки с политической и экономической практикой существования Речи Посполитой. До ХVIII века Речь Посполитая занимала весьма обширные территории и длительное время вела активную политику по их приращению, но достаточно ли этого для имперского статуса? Ведь согласно принципам анализа мировой системы И. Валлерстайна, весьма проблематично будет вычленить центр, который являлся бы метрополией.

Речь Посполитая была основана союзным договором. В 1569 г. была подписана Люблинская уния, по которой Великое княжество Литовское и Королевство Польское объединялись в конфедеративное государство - Речь Посполитую. В Речи Посполитой Центр был дисперсным. Как в Польше, так и в Литве сохранялись государственный язык и институты самоуправления: гетманство , канцелярия , судопроизводство, казна. При этом всегда существовало стремление польской столицы к контролю над литовскими территориями. Все это происходило без создания и укрепления единой вертикали власти и приводило к политическому кризису.

В качестве периферийной зоны выступало украинское казачество. При этом периферийная зона, состоящая из украинских казачьих территорий, сформированная в 1638 г., просуществовала всего десять лет. Именно потеря ее территорий повлекла за собой центростремительные процессы. Следовательно, контроля периферии у Речи Посполитой не было,- в виду слабости польско-литовского Центра.

Была четко выработана концепция шляхетской республики Речи Посполитой. Шляхта не была заинтересована в развитии науки и техники, индустриального производства, ВПК, а доходы увеличивала только за счет эксплуатации крепостных крестьян. До момента раздела Речь Посполитая оставалась аграрной, а не индустриально развитой страной.

В Речи Посполитой не было четко продуманного внешнеполитического курса, поскольку существовало огромное количество противоречий между монархом и шляхтой, Короной и Литвой. Государство становилось квазимонархическим. В конце XVII столетия политические реалии Речи Посполитой породили феномен «шляхетской дипломатии».

Уже со второй половины ХVII века экспансии трансформировались в конфронтации с геополитическими соседями: Россией, Швецией, Турцией, Лифляндией. Эти конфронтации имели характер территориальных претензий, основанных на принципах сдерживания силы «государств-соседей».

Речь Посполитая не владела важнейшими коммуникационными сетями мира (морскими и сухопутными), а крупнейшие польские порты Гданьск и Познань рассматривались даже польскими купцами, как исключительно перевалочные торговые пункты.

Каковы основные признаки отсутствия империи в Речи Посполитой? Выделим самые главные:

1).В Речи Посполитой не было единого центра. Государство строилось по конфедеративному принципу и не имело единоначалия во власти, что породило шляхетскую демократию и шляхетскую дипломатию.

2). В Речи Посполитой не было периферии.

3). Речь Посполитая никогда не имела «имперской судьбы», поскольку не смогла сконсолидировать периферию вокруг единого центра.

4). Речь Посполитая не распространяла инновационных волн на зарубежные государства, так как доля отчислений финансов в Речи Посполитой на развитие ВПК, науки, технологий была ничтожно мала по сравнению с империями того времени.

5). Все экспансии Речи Посполитой завершились в XVII веке. Далее были только конфронтации с соседними государствами, что было во многом обусловлено стремлением защитить собственные границы от агрессоров (реальных и гипотетических).

6). Речь Посполитая никогда не владела важнейшими мировыми коммуникационными узлами того времени. Этого не происходило ни на море, ни на суше.

7). Без необходимой систематической поддержки от центра армия Речи Посполитой не могла осуществлять политику экспансий.

Обобщив все вышесказанное, мы можем сделать вывод, что Речь Посполитая длительное время была одним из важнейших геополитических игроков в Европе, но никогда не была империей.


Кутявин Владимир Владимирович, доцент кафедры зарубежной истории Самарского государственного университета, к.и.н., доцент

Чичёва Светлана Евгеньевна, доцент кафедры теории и истории культуры Самарского государственного университета, к.и.н., доцент

ЭПОХА НИКОЛАЯ I: ВЗГЛЯД ИЗ РОССИ И ИЗ ПОЛЬШИ

В истории любого народа есть периоды или ключевые моменты, с которыми он склонен отождествлять свою судьбу - сложность и актуальность политических и социокультурных проблем легко перемещается из настоящего в прошлое, как, кстати, и из прошлого в сегодняшние дискуссии и программы. В создании национального исторического мифа преуспели и Россия, и Польша (Польша, впрочем, несколько сдержанней в мифотворчестве, ибо здесь сильнее и органичнее стремление войти в общеевропейское пространство). Как водится, исторические идеалы обнаруживают идейные, политические и культурные проекты (и проекции) современной политической элиты. Нельзя не заметить при этом, что за фасадными персонификациями прошлого (Александр II как «модернизатор», П.А. Столыпин как реформатор и строитель «великой России») угадываются другие - истинные - герои и образы. Высказывания современных политических лидеров России (об особом пути России и ее исторической миссии, о Западе, как потенциальном источнике угрозы для страны, о государствообразующем народе, об интеллигенции как антинациональной формации), важные явления общественно-политической жизни (вертикаль единоличной власти, глубокий социокультурный раскол, консерватизм с уклоном в охранительство, патриотизм, легко превращающийся в антизападническую позицию) напоминают нам о том, что бюрократическая по своему характеру утопия «николаевской России» признается по-настоящему актуальной для сегодняшней России. А это значит, что имперская традиция старой России и Советского Союза отнюдь не ушла в прошлое. В возрождении этой утопии историки опережают политиков: надолго вычеркнутый из исторической памяти, Николай I возвращается в историю, а недавние привычные инвективы на наших глазах сменяются едва ли не умилительным отношением к императору и его окружению (С.С. Уварову, А.Х. Бенкендорфу, И.Ф. Паскевичу и др.)

Такой культурный миф новой России никак не сопрягается с важнейшими параметрами исторической памяти поляков. Неизбежно очередное возрождение польского романтического патриотизма, сложившегося в «николаевскую эпоху». Представление о прочности имперской традиции России, преемственности русской системы во всех ее геополитических конфигурациях (включая посткоммунистическую) широко распространено не только в массовом сознании нынешних поляков, но и в работах современных польских исследователей, в том числе авторитетных знатоков исторической и новой России.

Создание единого пространства для польско-российского диалога остается, таким образом, злободневной проблемой во взаимодействии наших народов.


Левяш Илья Яковлевич, доктор философии и культурологии, профессор, профессор-исследователь, главный научный сотрудник Института философии Национальной академии наук Беларуси (НАНБ)

ПАМЯТЬ ИМПЕРИЙ И ЭВОЛЮЦИЯ ИДЕНТИЧНОСТЕЙ КУЛЬТУР

Двуединая роль исследования проблематики империй в российско-польском дискурсе: во-первых (назначение совы Минервы и миссия Кассандры.

Амбивалентность семантик концептов «империя» и «идентичность». Он могут быть адекватно поняты в смысловом треугольнике «культура - цивилизация - варваризация». В этом жестком режиме формировались российская и польская идентичности. Имперская Россия как прокуратор Польши, а русификация - испытанный метод искоренения «шляхетского духа» [см. И. Солоневич (1991; А. Деникин // Польская...., 2004]. В этом же русле - и «спор славян между собою» [см.: Пушкин А. Клеветникам...Т.3, с. 209]. На почве славянской общности, московского панславизма и великорусской гегемонии этот спор не мог привести к органической общности. Российский и польский варианты миссионерства - «христоцентричный» католический Град (А. Мицкевич) и православная «Москва - третий Рим». Четвертый, советский «Рим» по сути не был оригинален. В этом русле - констатация Ч. Милоша: «поляки и русские друг друга не любят» [ Новая Польша. 7-8/2001].

Иное дело - культуротворческая общность наших народов. Как культурная общность, поляки сформировлись исторически раньше, и, видимо, в этом глубинная причина их витальной силы. Если «воскресение» Польши после ее трех разделов было возможно, то потому, что Польша в течение ста лет с того момента, как Костюшко воскликнул: «Finis Poloniae», продолжала жить, «пока были живы поляки». «Jeszcze Polska nie zginela, poki my zyjemy».

В антиимперской России всегда относились к польскому народу как к «своему-другому» [см.: Достоевский Ф. Т.4, с. 54-55; Т. 10, с. 22; Т. 14, с. 298)]. Русский Екклесиаст писал, что «никто из каторжных...не упрекнул их (поляков) ни в происхождении, ни в вере их, ни в образе мыслей...» [Там же. Т.4, с. 210]. Л. Толстой об имперской политике в Польше [см.: Т.14, с. 232].

В свою очередь, тот же Чеслав Милош признавал, что «русская проза влияла» на него «мировоззренски», в особенности Достоевский [см.: НГ-Ех libris, 12.07.2001]. Анджей Вайда заявил, что Достоевский - писатель не столько православного, а «скоре западного мира» [Новая Польша. 3/2004].

Ныне польские элиты отрекаются от традиционного протоимперского и «христоцентричного» миссионерства, и востребованы «преждевременные мысли» писателя начала ХХ в. Т. Мицинского: «Не лгать, что мы - раса выше немцев, русских и т.д. Не лгать, что мы должны покоиться на Голгофе, а не начать с того, чтобы взять метлу и подмести свой двор - вымести тупоумие, эгоизм и, страшно сказать, польские подлости...Medice, cura te ipsum! (лат. Врач, исцелися сам!» [Польская...Антологии. 2003, с. 467].

«Исцеление» христианской Польши в формате Евросоюза, недооценка им культурной «почвы». «Интеграция является культурологическим, а не юридическим понятием» [Валлерстайн 2004, с. 151].

Означает ли обновление идентичности и эволюция Польши в структуре ЕС разрыв с «восточной», конкретнее - российско-польской традицией? Если речь о ее имперской ипостаси, безусловно. Однако перспектива в том, что «европейскую культуру создавали мученики трех первых столетий, ее создавали также мученики на востоке от нас...» [Иоанн Павел II // Польская...Антологии, с. 411]. Значительная часть польской элиты ориентируется на Россию и другие страны «славянского треугольника». А. Михник расценил еще бытующую в польской ментальности ностальгию по Речи Посполитой как «бред». «Мы не за передел границ, мы за их открытие». Он убежден, что, «если образно охарактеризовать будущую Польшу, то, даже находясь в ЕС, свое лицо она неизменно будет обращать на восток».

Солидарность с такой оценкой. «История Польши и России изобиловала многими драматическими моментами, взаимными претензиями, обоесторонней виной. Польша всегда входила в орбиту Запада Европы, но в то же время всегда, хотя и не всегда добровольно, находилась в орбите Востока. То, что было нашим историческим проклятием, может стать нашим историческим преимуществом... поляки знают Россию…они могут растолковать Россию Западу» [Новая Польша. 2003. № 6, с. 20, 21].

Память об империи перестанет быть навязчивой тенью отца Гамлета при трех условиях: а) осознание необратимости культурно-исторического процесса, невозможности имперского миссионерства в условиях сетевой глобализации; б) общеевропейского вектора эволюции Польши и России; в) роли Польши как медиатора процесса «интеграции интеграций» в Большой Европе.


Логинова Марина Васильевна, д.ф.н., профессор кафедры культурологии, этнокультурологии и театрального искусства Мордовского госуниверситета им. Н.П. Огарева.

ДИАЛОГ АНТИЧНОСТИ И СОВРЕМЕННОСТИ В ЭСТЕТИЧЕСКИХ КОНЦЕПЦИЯХ А.Ф. ЛОСЕВА И В. ТАТАРКЕВИЧА

Одной из важнейших задач, стоящих перед современным миром в целом, является определение возможности диалога различных культур. Методологическое основание данной статьи - идея М.М. Бахтина о том, культура для выживания, развития и обновления форм своего существования с древнейших времен использует диалог.

Для двух крупнейших эстетиков XX в. - Лосева и Татаркевича - идея соизмерения современности и античности является крайне актуальной. Общий, универсальный смысл античного наследия состоит в том, что, будучи частью культурно-исторической памяти, оно переводит события, ценности предшествующей культуры из формы наличного существования в форму иного бытия (инобытия). Лосев и Татаркевич, разрабатывая свои оригинальные учения, выдвигают проблему синтетического изучению истории эстетики. Исследователи единодушны в том, что для понимания философии народа необходимо соотнести ее с искусством, религией и социально-политическим условиями жизни. Тесная связь античной философии с художественным освоением мира позволила Лосеву и Татаркевича осветить историю эстетики в широком философском контексте.

Интерес исследователей к диалогу античности и ХХ в. не случаен и объясняется рядом причин: во-первых, в периоды модернизации, «переходности», «рубежа» происходит «культурный взрыв» (Ю.М. Лотман), в ходе которого пласты культуры, выброшенные из семиотического пространства «вновь врываются в культуру». Для философов было важно определить, какие традиции и соответственно заключенные в них мифологемы актуализируются и признаются в качестве «образцовых». Во-вторых, современная культура как «переходная» получила в свое распоряжение символический инструментарий, который соответствует мифологическому способу организации социокультурного пространства. Происходящая актуализация мифологического способа самопрезентации в культуре и искусстве требовала теоретического анализа и осмысления. В-третьих, исследование диалога античного наследия и современной культуры связано с решением вопросов онтологического характера, настроенных на бытийное осмысление античности в качестве специфического культурно-исторического процесса как «памяти о прошлом идеале».

Диалог античности и современности в эстетических концепциях Лосева и Татаркевича предполагает, на наш взгляд, обращение к следующим вопросам: научные и жизненные хронотопы исследователей; «История античной эстетики» как маркер художественно-исторической памяти; сравнительный анализ категориального ряда Лосева и «Шести понятий эстетики» Татаркевича; эвристичность и теоретическая преемственность идеи всеединства Лосева и «трех видов ценностей» Татаркевича для современной эстетики; мифологическое понимание истории Лосевым и история философской мысли как «история людей» Татаркевича; «типическое» античной эстетики в создании синтетических эстетических концепций ХХ в.


Ломоносов Андрей Рюрикович,старший преподаватель кафедры истории и теории культуры Липецкого государственного педагогического университета

КОНСТИТУЦИЯ 3 МАЯ 1791 ГОДА: ОПЫТ МЕМОРИАЛИЗАЦИИ В ИСКУССТВЕ

Принятие Четырёхлетним сеймом Конституции 3 мая 1791 года - событие не только общенациональной, но и общеевропейской исторической значимости. Конституция действовала менее пятнадцати месяцев, но за этот короткий период сложился опыт её художественной репрезентации.

Наиболее оперативной, как и всегда в подобных случаях, оказалась графика. Особой историко-мемориальной и художественной ценностью обладают произведения, созданные очевидцами события. Это семь графических работ Я.-П.Норблина (1745 - 1830) и одна - Г.Тауберта (1755 -1839), гравюра с которой исполнена И.Ф.Больтом. «Канонический» характер приобрёл один из рисунков Норблина, гравированный Ю. Ленским, а позднее положенный в основу знаменитого полотна кисти К.Войняковского. Среди гравюр можно особо отметить те, на которых аллегорическим фигурам приданы черты сходства со Станиславом Августом Понятовским: «Аллегорическая гравюра на I годовщину принятия Конституции 3 мая» К.М. Грёлля (1770 - 1857), аквафорта Д.Ходовецкого (1726 - 1802), опубликованная в «Геттингенском календаре на 1793 год», и «Король открывает двери в храм свободы» Ф.Т.М.Джона (1769 - 1843). Наибольшую известность приобрела аквафорта К.М.Грёлля по рисунку Ф.Смуглевича, с изображением аллегорической фигуры возрождающейся Польши.

Программный характер носит цикл портретов сенаторов и депутатов сейма, сыгравших решающую роль в принятии Конституции 3 мая. Авторство 11 из 12 портретов принадлежит Ю.Пешке, портрет С.К.Потоцкого был написан Й.Грасси.

В конце 1791г. был объявлен конкурс на сооружение мемориального храма-памятника в честь Божественного Провидения. В конкурсе, куратором которого был сам король, приняли участие архитекторы Х.П.Айгнер, В.Гуцевич, Я.Грисмайер, Ф.Крушевский, Я.Кубицкий, Ф.А.Лессель, живописец Ф.Смуглевич и архитектор-любитель, французский дипломат М.-Г. де Шуазель-Гуфье. Храм должен был стать крупнейшим мемориалом эпохи Просвещения на территории Речи Посполитой. Тарговицкая конфедерация, вторжение русских войск и последовавший в 1793г. второй раздел Польши не позволили реализовать этот замысел.

Помимо государственной инициативы, в увековечивании памяти о принятии Конституции 3 мая была проявлена и частная. Уникальным её примером является памятная колонна в честь Конституции, установленная Я.Н.Лопациньским в своем имении Леонполь Витебского воеводства, на границе первого раздела Речи Посполитой. На сегодняшний день леонпольская колонна - единственный монумент подобного рода на территории бывшего Великого Княжества Литовского.

Опыт художественной репрезентации Конституции 3 мая 1791 года приобрёл значение определяющего фактора в сохранении исторической памяти о «наиболее отрадном событии» польской государственности эпохи разделов не только в период утраты национальной независимости, но и после её восстановления, когда столь остро будет ощущаться потребность в продуктивных компромиссах.


Лопатина Елена Борисовна, к. и. н. , м. н. с. Институт славяноведения РАН, отдел истории славянских стран периода мировых войн

КОНФЕССИОНАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА РОССИЙСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА В ПРИВИСЛИНСКОМ КРАЕ В 1880-1890-Е ГГ.

Конфессиональный вопрос был принципиальным в политике центральных властей в Привислинском крае. Религия - это один из краеугольных камней национальной самоидентификации, наряду с языком и общей исторической памятью народа. Политика российского правительства на национальных окраинах была нацелена на унификацию окраин с центральными областями. Следовательно, противоречия на почве религиозных различий между представителями государственной власти центральной России, проводивших преобразования в крае, и национальным меньшинством - жителями Царства Польского - были неизбежны.

На государственном уровне принималась концепция, как минимум, не сдавать позиций, завоеванных православием в западных губерниях, но в связи с постоянно активной миссионерской деятельностью католической церкви, вставал вопрос и об усилении православия в западных регионах. Эта мера являлась частью общей политики по унификации разных регионов Российской империи и усилению политической и экономической мощи государства.

Политика относительно католического меньшинства неизменно тщательно продумывалась правительством, хотя статистические данные и показывали, что к 1881 году из 29 % иноверцев в Российской империи католики составляли только 9%1 - несомненно, большая их доля приходилась именно на Привислинский край. Опасным было не только число католиков и их концентрация в западных областях империи, но строгая организация католической церкви, мощь Ватикана, стоявшего во главе управления католической церковью, внутреннее единство католиков, их культурные и исторические традиции, прочно связывающие людей католического вероисповедания. Конечно, необходимо признать, что мощь Ватикана существенно уменьшилась именно в XIX веке, и не последнюю роль в этом сыграла религиозная политика Бисмарка2, на этой волне ужесточилась и конфессиональная политика относительно католиков в Российской империи.

Более того, католических ксендзов часто подозревали в участии в антиправительственной деятельности и в поддержке оппозиции в Царстве Польском. Они могли воздействовать на сознание людей во время проповедей и во время образовательного процесса - ксендзы часто преподавали в школах. Если вспомнить о роли религии в конце XIX века, то влияние ксендзов на социальный климат в обществе было очень мощным. Влияние ксендзов на прихожан было безусловным, так же как и влияние православных священников на паству. Поэтому усиление позиций православия было актуальным вопросом, особенно в западных губерниях.

Усиление влияния православия предполагалось осуществлять с помощью нескольких возможных рычагов: посредством школы, где обязательно преподавалась религия в качестве одного из предметов, с помощью административных мер, могущих осложнить миссионерскую деятельность католического духовенства, а также привлечением униатов в лоно православия (большинство униатов проживали в Холмской епархии, а именно, в губерниях Седлецкой, Люблинской и Сувалкской).

Исполнять в жизнь концепцию центральных властей по конфессиональному вопросу в Привислинском крае в 1880-1890-е гг. должны были главные представители власти в регионе - генерал-губернатор края И. В. Гурко и попечитель Варшавского учебного округа А. Л. Апухтин. Примечательно, что конфессиональный вопрос - это та проблема, где напрямую пересекались полномочия этих двух сановников. Апухтин отвечал за религиозное воспитание в школе и за формирование преподавательских кадров, куда традиционно включались и представители церкви. К ведению Гурко относились вопросы, связанные с пресечением оппозиционных действий католических священников: он должен был обеспечивать политическую и социальную стабильность в обществе. Следовательно, синхронность действий двух сановников в религиозном вопросе в Привислинском крае была важным фактом, хотя и не единственным, оказывавшим непосредственное влияние на результативность преобразований в крае и на уровень социальной стабильности в регионе.


Люкевич Уладзимер Павлович, Кандидат философских наук, доцент, Брестский государственный университет, Брест, Беларусь

БРЕСТ НАД БУГОМ: МЕЖДУ КРАКОВОМ И САНКТ-ПЕТЕРБУРГОМ

Польско-российское социокультуроное пространство в исторической ретроспективе, современной реальности, а также последующей перспективе немыслимо без существования белорусского субстрата. Именнно Беларусь является той соединительной материей, тем гармонично вписанным этнонациональным элементом, который формально-логически и одновременно диалектически дополняет систему польско-российских связей и отношений, сотрудничества и противоречий.

Социокультурное пространство Беларуси характеризуется, прежде всего, понятием “пограничности”. Это свидетельствует о том, что оно находится между двумя культурными доминантами, идущими с Запада и Востока. Культурная граница, особенно это касается Брестского региона, довольно длительное время находится под влиянием нескольких важнейших факторов. Сюда с необходимостью следует отнести: а) религиозную границу (католицизм и ортодоксия (православие), поликонфессиональность и толерантность в отношении к вероисповеданию); b) политическую границу (ориентированность на западные образцы управления и восточные); c) идеологическую границу (стандарты западной демократии и восточной деспотии); d) экономическую границу (рыночная экономика и конкуренция и государственное регулирование хозяйства); e) государственную границу (страны Евросоюза и СНГ). Брест и брестский регион имеют также такую отличительную особенность, которая состоит в том, что именно на этой территории на протяжении лишь одного ХХ века проживало население, не выезжавшее никуда из мест своего обитания, но тем не менее вынужденно успевшее в силу историко-политических обстоятельств получить паспорта пяти различных государств, находившееся под влиянием пяти различных государственных идеологий и общественно-экономических систем. Отдалённая во времени, а также новая и новейшая история связывает белорусский культурный субстрат с польским и русским именами Владимира Высоцкого, Фёдора Достоевского, Тадеуша Косцюшки, Адама Мицкевича, Ромуальда Траугутта и др.

Национальная культура всегда является стимулом для творческой деятельности писателей, художников, историков, журналистов, она формирует национальную творческую интеллигенцию, элиту нации. Однако объективная историческая реальность в ряде случаев реализуется таким образом, что в силу различных обстоятельств нация может лишиться своей элиты. Особенно это актуально для тех наций, которые находятся на рубеже между более мощными культурами. В таком случае происходят процессы аккультурации и ассимиляции, а также “вымывания интеллектуального потенциала”. Явление массовой культуры как тенденция в условиях глобализации современного общества как раз и демонстрирует печальные последствия подобного развития событий. Современная белорусская писательница Наталка Бабина, родившаяся в регионе брестского Прибужья, в своём романе “Рыбий город” используя возможности художественного отображения действительности, очень точно передаёт теперешнюю социокультурную ситуацию на белорусском западном пограничье: “Я стою возле самой границы. Точнее границы бывшей. С правой стороны до меня доносятся возгласы по-польски - кто-то, несмотря на дождь, купается в Буге; слева доносится русский язык - дачники ... всегда на страже, даже в непогоду... С одной стороны Польша, с другой - Россия” [1, 7]. Писательница тонко прочувствовала эту ситуацию: на запад от Буга начинается польское социокультурное пространство, на восток - русское. Для белорусского места попросту не остаётся.

1.Бабіна, Н. Рыбін горад: Раман / Наталка Бабіна. - Вільня: Інстытут беларусістыкі, 2007. - 312с.


Люсый Александр Павлович, Российский институт культурологии, сектор теории искусства, старший научный сотрудник, кандидат культурологии.

ИМПЕРИОКРИТИЦИЗМ: ПАМЯТЬ ЖАНРА

(«Стамбул раздавят, но не таков Арзрум»)

Империя, согласно М. Хардту и А. Негри («Империя»), не только всеобъемлющий пространственный порядок, направленный в идее к устранению каких-либо границ, но и определенная форма организации времени как остановки истории и фиксации памяти. Историческая точка зрения Империи такова, что установленное ею положение вещей изымается из истории, являясь не преходящим моментом, а способом управления вне каких-либо пространственно-временных, социальных и природных рамок, в конечном счете представляя собой совершенную форму социобиовласти.

Создатели США как оплота демократии были воодушевлены моделью древней Римской империи - с открытыми и расширяющимися границами и распределением власти по сетевому принципу, в данный момент выходящему на первый план. В сущности, как ситуационная сетевая империя может быть представлена конфигурация чемпионата Европы по футболу 2012 года, в которой живет память об имперско-договорном периоде существования Речи Посполитой (Польша - Украина). Тогда как спортивно-сырьевой империализм новой России реализуется в проведении чемпионата мира 2018 года самодержавно, в то же время имея шанс впервые провести состязания сразу и в Европе, и в Азии, что создает внутренне диалогическое евразийское напряжение. Впрочем, прототипом Европейского Союза как объединения равноправных, суверенных и самоуправляющихся субъектов является отнюдь не централизованная Римская империя или империя Карла Великого, а скорее Ганза и другие средневековые городские союзы, которые существовали и на севере России.

Ощущение жанра с его актуальной или находящейся в состоянии анабиоза памятью - существенный компонент культуры. Культура жанрового мышления предусматривает игру в той или иной степени «имперских» жанров. Пушкин, по известному определению Г. Федотова, был «певцом империи и свободы». Аналогичным образом его предшественник Н. Карамзин сначала написал (с точки зрения «свободы») статью «О случаях и характерах, в российской истории, которые могут быть предметом художеств» (1802), среди главных героев которой князь-рыцарь Святослав, а затем «самодержавно-имперскую» «Историю государства Российского» (1816-1829). Р. Капушинский в своей книге «Империя» разводит культурную и политическую составляющие жанра. Книга же Евы Томпсон «Трубадуры империи: Российская литература и колониализм» - образец редукционистской методологической агрессии против самой ядерной жанровой структуры. Однозначно «колониальному» Пушкину противопоставляются не современные ему европейские авторы, а более «ироничный», но при этом куда более позднейший литературный «колонизатор» Джозеф Конрад. Приняв за чистую монету мистификаторское цитирование Пушкиным им же сочиненной турецкой поэмы, которая сравнивает набожный Арзрум со Стамбулом, обреченным на падение из-за пренебрежение заповедями Корана, Э. Томпсон не замечает параллелей между парой Стамбул/Арзрум и Петербург/Москва и трактует это цитирование как примитивное торжество победителя (мол, русские войска все же взяли Арзрум). Однако в действительности Пушкин интуитивно постиг глубинные процессы, назревавшие в Османской империи и развернувшиеся в следующем веке именно в отмеченных им формах (Стамбул - «раздавят», но «не таков Арзрум»), т.е. падение Османской империи исторически неизбежно, как и исходящее из глубины страны возрождение новой Турции (неважно, что столицей ее стала Анкара, а не Арзрум). Эта формула не потеряла актуальности для понимания современных событий в исламском мире. В конечном счете, это всеобщая формула имперской судьбы.


Макарова Любовь Михайловна, доктор исторических наук, профессор, доцент кафедра связей с общественностью и рекламы Институт гуманитарных наук Сыктывкарского госуниверситета

ПАМЯТЬ И ИДЕНТИЧНОСТЬ В РИСУНКАХ М.КОЛОДЗЕЯ.

Мариан Колодзей (1921-2009) был с 1940 по 1945 г. узником нацистского концлагеря. После освобождения он окончил факультет сценографии Краковской академии изящных искусств и более 50 лет был сценографом театра «Побережье» в Гданьске.

После тяжелой болезни, психологически снова вернувшей его к пережитому в концлагере, он создает серию рисунков в память о жертвах Аушвица. Наряду с национальной символикой и работами, посвященными культурной истории Польши, в них появляются упоминания и о «двух врагах» Польши - Германии и России.

Первоначально возникшие как память о доме, о родине и национальных ценностях, его картины-воспоминания постепенно обращаются к чертам вненациональной личности, сохранившей, вопреки ситуации, чувство справедливости и способности сострадать. Однако практически все работы М.Колодзея содержат идею тесной связи между добром и злом. Исключение составляет только человек, посвятивший себя другим, монах-францисканец М.Кольбе.


Макашова Анастасия Салиховна, Аспирант кафедры теории и истории культуры, Российского государственного педагогического университета имени А.И. Герцена

ИСТОРИЧЕСКИЕ СОБЫТИЯ 1612 ГОДА В ОСНОВЕ ГОСУДАРСТВЕННОГО ПРАЗДНИКА: ВАРИАНТЫ ИНТЕРПРЕТАЦИИ.

Один из новых государственных праздников Российской Федерации называется Днем народного единства и отсылает нас к довольно давней истории - событиям 1612 года. Несмотря на то, что этот праздник сегодня малопонятен россиянам и практически не отмечается широкими массами, а носит скорее политический характер, он имеет долгую историю. С 1648 года 4 ноября (или 22 октября по старому стилю) отмечали День иконы Казанской Божией матери, в XVII веке событие освобождения Москвы понималось как прецедентное по двум причинам: во-первых, это собственно, победа над врагом, во-вторых, воцарение новой династии. На протяжении всей трехсотлетней истории праздника «Осенней Казанской» основным сюжетом торжеств, конечно, была именно победа, однако то, насколько актуализировались события прошлого и то, насколько четко в текстах праздника проговаривалось участие поляков в тех исторических событиях, напрямую зависело от политических отношений между двумя странами. Так, например, если в Петровскую эпоху праздник Казанской иконы больше напоминал о мощи русского войска и его способности побеждать в не зависимости от того, кто является его врагом, то в начале XIX века сюжет освобождения Москвы именно от поляков играл важную роль в символическом значении праздника. В Московском государстве, как и в Российской империи, праздник 22 октября являлся коммемораций, воплощающей в себе державную идею, а событие 1612 года понималось как своеобразная точка начала империи.

Несмотря на несомненную связь данного праздника с конкретным историческим событием, его современное символическое значение имеет очень мало общего с тем значением, которое было вложено в него в XVII-XIX века. Сегодня в текстах, посвященных празднику Дня народного единства, в том числе политических, никак не проговаривается роль Польши или Литвы в исторических событиях 1612 года. Историки и политики делают акцент на совместных действиях людей из разных слоев русского общества, показывая тем самым необходимость кооперации и взаимодействия российских граждан в современной исторической ситуации. А так как единство народа в борьбе с интервентами в 1612 году вызывает много споров среди историков, то чаще всего в официальных выступлениях и полемике к самому историческому событию политики стараются обращаться по минимуму. Можно говорить о том, что сегодня события Смутного времени не актуальны для большинства россиян, а, следовательно, нет и прямого соотнесения исторического прошлого с современной политической ситуацией. Можно утверждать, что 4 ноября сегодня не является «местом памяти».

Итак, за основу праздников Казанской иконы Божией матери и Дня народного единства взято одно историческое событие - освобождение Москвы в 1612 году, тем не менее, его интерпретация постоянно изменялась в зависимости от политической ситуации и изменений международных отношений с Польшей, как изменялась цель и содержание праздников.


Малышкин Евгений Витальевич, кандидат философских наук, доцент СПбГУ

МЕТАФОРЫ СЛЕДА И ПРОЕКТА КАК ФОРМЫ АНАЛИЗА ПАМЯТНЫХ СОБЫТИЙ

Память обращена в прошлое и память есть обязательность, призванность. Двунаправленность памяти — к прошлому и будущему — обеспечивается устойчивыми метафорами, с помощью которых память традиционно описывается. То, что эти метафоры взаимопроницаемы, неоднократно было продемонстрировано. Здесь же мы попытаемся показать устойчивую автономию этих метафор и пояснить на примере, каким образом событие, разворачиваемое как событие, обращенное по преимуществу к памяти, может быть проанализировано двумя различными способами и — почему оба этих способа должны задействоваться в анализе мнемонических объектов.

Метафора следа предполагает следующие обязательные точки прохождения анализа:

  1. Событие. Где бы событие ни располагалось, во времени или вне его (платонизм), событие признается за свершённое благодаря явленному следу, признанию, что след этот существует. То, какие черты следа затрагивают исследователя, определяет, насколько значимым для него оказывается событие.

  2. Восстановление. По следам восстанавливаем событие. Детективная работа должна быть произведена так, чтобы событие обрело такие качества, которыми не обладало до предпринятого анализа.

  3. Описание на приватном языке. Эти качества и формируют порядок дискурсивности, на котором событие может быть описано.

  4. Формирование длительности. Под лительностью следует понимать прежде всего преемственность, но не только: длительность есть указание на цикличность времени, на его возвращение и на неотвратимость возврата.

В метафоре же проекта следут выделить следующие пункты:

  1. Признание

  2. Оформление длительности

  3. требование совместности

  4. Формирование события

Таким образом, если один способ анализа будет дополнен вторым, то, не смотря на различные стратегии в отношении времени, сходиться обе ветви будут в структуре события, то есть в том, ради чего, собственно, и производится всякий анализ.

Примером же, на котором я собираюсь продемонстрировать действенность анализа, является митинг на Пионерской площади, понятый не как действие политическое, но — как мнемоническое.


Марков Борис Васильевич, доктор философских наук, профессор, зав. каф. философской антропологии СПбГУ

ОБРАЗ ЧУЖОГО В ИМПЕРСКОМ И НАЦИОНАЛЬНОМ СОЗНАНИИ

СССР, а заодно и входившие в зону его влияния страны восточной Европы, расцениваются как империя зла. Наоборот новые образования, возникшие после её распада, воспринимаются как свободные демократические республики. В этой истории настораживает то, что формирование нации даже во Франции и в Америке было связано с кровопролитными гражданскими войнами, а под лозунгами свободы, равенства и братства интенсифицировался образ чужого. Если в рамках империи не совсем приятная смесь нарциссизма и самовозвеличивания не исключала прав чужого, то эпоха становления национальных государств характеризуется международными конфликтами. Как выход из них, Кант предложил проект вечного мира, основанного на праве гостеприимства. Поскольку ни международные организации, возникшие после второй мировой войны, ни политика мультикультурализма не обеспечивают цивилизованного отношения к чужим, постольку представляется своевременным обратиться к рекультивации традиционных практик гостеприимства, благодаря которым наши предки преодолевали стресс чужого.


Мелихов Александр Мотелевич, заместитель гл. редактора журнала "Нева".

НОВЫЙ ВАРШАВСКИЙ ДОГОВОР

Сильные, а следовательно, «прогрессивные» народы всегда стремятся навязать слабым роль в собственной игре, и в не столь уж далекие бесхитростные времена главным орудием для этого было завоевание. Но после Первой мировой войны Вудро Вильсон пожелал уравнять малые и физически слабые народы с большими и могучими, провозгласив право наций на самоопределение. Сослужив миру и самим малым народам дурную службу, ибо они тут же сделались разменной монетой в Большой Игре великих держав.

Тем не менее, никто и не думает оценивать «прогрессивность» государств по количеству гениев, возросших в его пределах, по числу великих дел, способных оставить бессмертный след в исторической памяти.

Каждому народу необходимо ощущение собственного участия в истории, и делать это руками национальных гениев — уже немало. Но еще лучше, когда у более широких масс открывается возможность творить историю собственными руками. И в прежние времена едва ли не единственным способом вовлекать народы в общее историческое дело было построение империй, оставляющих большие возможности для культурной автономии и открывающих наиболее одаренным и энергичным представителям национальных меньшинств возможности вхождения в имперскую элиту. Однако, поскольку «хозяином страны» все равно как правило считался самый сильный «государствообразующий» народ, то львиная доля славы, а следовательно и самый надежный слой экзистенциальной защиты, защиты от чувства бессилия и бренности доставался ему, а остальные чувствовали себя обделенными.

Это и заставляло их добиваться национального суверенитета и служило главной причиной распада империй: не получив в них достаточно защиты от чувства бренности, каждый начинал защищаться в одиночку. Что, как правило, оказывалось ему не под силу перед экономическим и культурным напором авторитетнейших и сильнейших — «прогрессивных». Поэтому пора создавать новые квазиимперские ассоциации «полупериферийных» наций уже не ради поглощения друг друга, но ради совместной борьбы за общую экзистенциальную защиту — для работы над международными проектами, способными оставить бессмертный след в истории.

Ничто так не сближает нации в единую цивилизацию, как наличие общего врага. Варшавский договор был направлен против несуществующей военной опасности и потому ощущался как ненужная обуза даже в самой России, если говорить о наиболее интеллигентной и «модернизированной» части ее граждан. Но сегодня у России и Польши есть по-настоящему опасный общий враг — ощущение исторической второсортности, вольно или невольно навязанное миру системой господствующих стандартов и грозящее разрушить экзистенциальную защиту обеих стран. Для противостояния этому ощущению и необходим новый, уже не военный, а творческий Варшавский договор, целью которого должно стать не обычное взаимовыгодное сотрудничество, но сотрудничество в созидании чего-то небывалого.


Меньшиков Леонид Александрович, Санкт-Петербургская государственная консерватория имени Н. А. Римского-Корсакова, заведующий кафедрой общественных и гуманитарных наук, кандидат философских наук, доцент

ЗИГМУНТ БАУМАН КАК ПОЛЬСКИЙ ФИЛОСОФ В ЕГО РАССУЖДЕНИЯХ О ПОСТМОДЕРНЕ И ОПЫТ ИМПЕРИИ В РОССИИ И ПОЛЬШЕ

Постмодерн как явление в истории культуры рассматривается культурфилософией в нескольких аспектах - он может быть трактован как состояние человечества, как ситуация в развитии цивилизации, как эпоха в истории культуры, как образ жизни, как определённое художественное явление.

Концепция постмодерна, предложенная Зигмунтом Бауманом, в этом смысле выпадает из общего направления трактовок постмодерна по причине того, что он обращает особое внимание на политическую сторону изменений, происходящих в мире во второй половине ХХ века, как на системообразующий фактор. Среди причин, вызвавших подобное его отношение к проблеме постмодерна, наверное, можно назвать и тот факт, что он воспитывался, учился и рос как учёный в польской и советской интеллектуальной среде после Второй мировой войны, до своего отъезда в Великобританию в 1968 году.

Бауман рассматривает мир постмодерна в «административной перспективе», постмодернистская эпоха становится для него историческим испытанием предопределённых к имперскому существованию России и Польши.

Постмодернистская эпоха для Баумана - время отсутствия административного порядка как в его положительной, так и в отрицательной специфичности. Административный порядок исчез благодаря кризису национального государства - империи, под знаменем которой проходила история Нового времени. Национальное государство имело определённый положительный потенциал, оно выражалось в ценностях культуры - культуры, которую Бауман рассматривает как исторически преходящий проект, могущий исчезнуть в современную эпоху развития человечества. Среди основных причин кризиса - те гримасы административной перспективы, которые испытала Польша в ХХ веке - административные проекты германского фашизма и советского коммунизма. Эти проекты были своеобразными «шедеврами» национального администрирования, но при этом отвергли важнейшие приоритеты административной перспективы - культуру и гуманизм.

Результатом стало недоверие ко всем глобальным проектам - в этом Бауман близок к классикам постмодернистской теории, но причина такого недоверия, по его мнению, одна - дискредитировавший себя национально-государственный проект. В этом Польша и Россия близки - они в полной мере испытали на себе все негативные стороны - ужасы - «гиперадминистративного» общества.

Постмодернистская перспектива проста - наблюдение за обществом и поиски в нём появляющегося «вечного» или «абсолютного» смысла. Поэтому постмодерн должен быть проектом критическим, плюральным, ироническим, в этом Бауман вторит Барту и многим другим теоретикам постмодерна. Но сделать это должна, по его мнению, культура, которая теперь уже не может быть административной и подавляющей, не может быть репрессивной и однозначной, а должна помогать строить «множественного» человека, всякий раз в своей судьбе ищущего свой собственный, уникальный, индивидуальный гуманизм и смысл - только для себя, но не против другого.


Меньшикова Елена Рудольфовна , кандидат культурологии, старший научный сотрудник и докторант сектора Теории искусств Российского Института Культурологии (Москва).

ТЕАТРАЛЬНЫЕ ПОДМОСТКИ СМУТЫ:

РУССКИЙ КОРИОЛАН И ПОЛЬСКАЯ СВИТА В ПОИСКАХ ИМПЕРИИ

Империя предполагает императора. Все дальнейшие попытки поиска империи - ее строительство, инфраструктура, управление - обернутся прогулкой под дождем, блужданием по периферии социо-культурных катакомб и магистралей, смутьянством и ростом оппозиции, если нет лидера, харизматичного самодержца. Но если он еще не родился, и в конкретном историческом периоде пока не ожидается, то его следует выдумать, сочинить, соткать из подручного материала, подобно гомункулусу, - так, чтобы он, сочлененный фантазмами и фобиями симулакр, смог под эгидой своего самопровозглашенного имени и идеи мессианства объять народы, вооружить их надеждой на светлое будущее, манифестировать всепрощение и объявить войну всем «несогласным».

Порождением смуты является смутьян, что не желает смиряться пред богами: его демоническое самолюбие и нежелание пред кем-либо склонить головы даже ценой жизни и рождает тот нонконформизм, который в итоге приводит к народному возмущению и гражданской войне. С такими «смутьянами», как показывает история мира, толпа расправлялась в первую очередь: кидала на плаху и предавала забвению. Типологические схождения, которые обнаруживают образы пушкинского Лжедмитрия и шекспировского Кориолана, приводят к печальным умозаключениям: смута тщательно планируется, выбирается «смутьян», не являющийся в абсолюте гордостью нации, тот, чья совесть не совсем чиста, и потому не обладающий ни общественным доверием, ни легитимностью власти, подбирается окружение из числа явных врагов, творится заговор, но совершается все крайне несогласованно и дерзко, сметая все нравственные ориентиры и принципы. Время революционного коллапса, в который впала Россия в начале 17-го столетия, еще не будучи империей, но сохраняя память об имперских амбициях и тайным предчувствием ею быти, удивительным образом совпадают с периодом написания «Трагедии о Кориолане» - 1605-1608 годы. Если учесть существование на тот момент дипломатических и торговых связей между русским и английским царскими дворами, начиная с 1553 года, то возможно предположить, что в работе над пьесой английскому драматургу помогали не только Плутарх и Тит Ливий, но также «вдохновляли» известия о государственном перевороте, что случился в Московском государстве, буквально осиротевшем после смерти Грозного «самодержца всея Руси».

Тогда как польский король Сигизмунд III, вынашивая планы широкой экспансии на восток, оставаясь приверженцем колониальной стратегии, был заинтересован в распространении и укреплении католической веры, читай восстановлении влияния и могущества Ватикана на сопредельных территориях, что совершенно не исключало их дальнейшего захвата и поглощения, и потому оказывал всяческую поддержку Лжедмитрию I, не только заключив с ним тайный договор, по которому Речи Посполитой отошли бы Чернигово-Северские земли, Новгород и Псков, но и снарядил войско, организовал интервенцию, что и спровоцировало волны народного восстания. Так две империи, Великая Римская Империя и Византия, находясь в иных границах, как бы пребывая в разных стадиях своего существования, продолжали бороться за право первородства и обладания истиной.

Польская свита искала в Лжедмитрии возможность установления «мерзости запустения», что в соответствии с пророчеством знаменовало «конец света», так как воцарился Антихрист, а значит, Русь теряла свое звание «святого места» и патриарх терял бы свое право легитимности наместника бога. Так Речи Постолитой на законном основании отошли бы все русские земли, поскольку ее народы устрашились бы осквернения и потребовали бы нового «освятительства» и покровительства. В истории христианства это не первый случай, когда колониальная алчность и бессовестное рейдерство прикрываются угрозой пандемии ереси.

Смутьян на престоле может рассматриваться как первопричина гражданского неповиновения. Смутьян порождает Смуту только своей гордыней и неистовством: когда в претенденте на царский престол «земное» - тщеславие, властолюбие - одерживает верх над «небесным», когда его «абсолютизм» держится на глиняных ногах и подлоге, тогда временный заместитель начинает вводить бифуркацию своим легким касанием наветов и лжи, что приводит всю систему к нестабильности. Смутьян не признает Бога, не признает законов, веры и порядка, и как Архистратиг воинствующего непослушания, не способен видеть за своими желаниями желания других, и потому не способного на милосердие и помощь другим. Без опоры на общественное мнение империю не воссоздать. Лжедмитрий I, вслед за Борисом Годуновым, подобно Кориолану, смущал общество своим «предосудительным» тщеславием, непокорностью гордыни, несмирением и бескомпромиссностью - так, необузданность природного нрава и характера привела к ошибке в стратегии, что завершилась крахом надежд и личной катастрофой, обнажив просчет политической философии Смуты - ставку на трикстера, когда в погоне за зрелищем можно было оказаться без хлеба.


Осипов Игорь Дмитриевич, доктор философских наук, профессор кафедры истории русской философии Санкт-Петербургского государственного университета.

ПРОБЛЕМА ПОЛЬСКОЙ КУЛЬТУРЫ В РУССКОМ ЛИБЕРАЛИЗМЕ.

Вопрос о Польше и польской культуре играл важную роль в философии русского либерализма. Во многом именно отношение к Польше определяло некоторые главные парадигмы, разделяющие различные политические течения в России. При этом от решения вопроса национального самоопределения Польши зависело решение и проблем социальной и политической свободы в России. Можно в русском либерализме выделить два главных идейных течения в связи с решением проблемы польской культуры. Первое-демократический либерализм. Ярким представителем этого направления являлся выдающийся историк, профессор Варшавского и Петербургского университетов Н.И. Кареев. Кареев всегда был врагом национальной исключительности и розни, и, работая в Варшавском университете, всячески способствовал польско-русскому сближению на либерально-демократической и гуманистической основе. Он впервые начал читать специальные курсы по польской истории и культуре и постоянно публиковал в «Русской мысли» «Польские письма»; работы Кареева по польской проблематике вошли в отдельный сборник «Polonica» (1905). За работы по истории Польши Краковская Академия Наук избрала Кареева своим членом-корреспондентом. Отношение Кареева к Польше строилось исходя из его философии культуры, в которой развитие личной свободы и национально-культурное самосознание рассматривалось в контексте взаимодействия культур и развития правового государства. В качестве члена первой Государственной думы Н.И. Кареев выступал за новую Россию, в которой были бы гарантированы социальные, политические и культурные права личности и всех народов, в том числе и польского.

Другой подход по проблеме польской культуры был сформулирован в консервативном либерализме. Во многом он определён концепцией «Великой России» крупнейшего экономиста, философа П.Б. Струве. В этой концепции сочетаются имперская идея России с концепцией прав личности и её ответственностью перед государством. Защищая необходимость сохранения сильного русского государства, он не подвергал ни малейшему сомнению свободу личности и национальный европеизм (западничество). В его концепции признавались плюрализм идеологий, веротерпимость, многопартийность, государственный национализм. Струве подчеркивал, что Финляндия и Царство Польское неразрывно связаны с Российской империей, и в то же время никогда не могут стать русскими, что в Польше немыслима никакая ассимиляция. Он также полагал, что раз Польша остается в составе России, то её население должно быть морально к ней прикреплено, созданы условия для его благосостояния.

В заключение следует подчеркнуть, что в основе данных воззрений отразилась специфика культурологии либерализма, его категориального аппарата и теоретических оснований.


Павлов Вячеслав Анатольевич, Кандидат исторических наук, Доцент кафедры социальных и правовых дисциплин, Чебоксарского филиала Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации

ВОССТАНИЕ 1863 Г. И «ИМПЕРСКИЕ НАСТРОЕНИЯ» РОССИЙСКОЙ ПРОВИНЦИИ (ПО МАТЕРИАЛАМ «КАЗАНСКИХ ГУБЕРНСКИХ ВЕДОМОСТЕЙ»)

Значительную роль в формировании отношения жителей Казанской губернии к восстанию и его участникам сыграли провинциальные периодические издания. Они повторяли официальную оценку восстания. «Казанские губернские ведомости» не были исключением - первый материал, связанный с «польским мятежом» появился уже 1 (13) февраля 1863 г. и в нем говорилось следующее: «Грустные события в Польше, которым ни один из здравомыслящих людей не может сочувствовать, вызвали и в нашем обществе громкий протест против той кровавой резни, жертвами которой сделались многие из доблестных русских воинов. Протест этот выразился в горячем сочувствии Казанского общества к семействам убитых воинов»3.

Подавляющее большинство публикаций, связанных с польским восстанием, имело сугубо верноподданнический характер. Так, в одном из ноябрьских номер за 1863 г. помещено письмо дворян Лаишевского уезда Казанской губернии начальнику Западного края М.Н. Муравьеву, в котором приветствуется его деятельность по успокоению «несчастной страны, неутомимо терзаемой варварством космополитической революционной пропаганды»4.

Довольно часто в публикациях проводились исторические параллели - в первую очередь с периодом Смуты и ролью поляков в тех событиях.

В 1864 г. количество публикаций, связанных с польским восстанием заметно снизилось. Это связано и с успехами «умиротворения» в Царстве Польском и Западном крае, и со снятием опасности вторжения западных держав, а соответственно, и необходимости в психологической и идеологической мобилизации населения, и с подавлением пропольских выступлений в самой России. Но по-прежнему публикации носили открытый антипольский характер.

Однако нельзя говорить об абсолютной эффективности официальной пропаганды. Так, в Чистополе акцизный чиновник С.Ф. Круликевич неоднократно приглашал к себе поляков, следовавших в ссылку в Сибирь5. В ходе следствия была обнаружена газета с «дерзкими заметками» к прокламации наместника в Царстве Польском от 15 августа 1862 г. За оскорбление царственной особы он был уволен со службы и решением суда от 25 июля 1863 г. отдан под строгий надзор полиции6.

Формирование отношения населения России к польскому восстанию 1863-64 гг. проходило во многом под влиянием официальной прессы, которая стремилась создать отрицательный образ поляка-мятежника. По сути царское правительство добилось своего - всячески спекулируя на национальных чувствах, прибегая к историческим аналогиям (Смутное время и т.п.) царизм получил поддержку подавляющей части жителей России. Своеобразным доказательством этого служит поток верноподданнических адресов и массовый сбор пожертвований. Конечно, и то, и другое во многом инспирировано местными властями, но и не надо приуменьшать имперские настроения, окрепшие как раз в связи с польским восстанием. В немалой степени это коснулось и жителей Казанской губернии.


Полтавцева Наталья Георгиевна, кандидат филологических наук, доцент. Доцент Института " Русская антропологическая школа" РГГУ . Ведущий научный сотрудник Российского института культурологии, сектор современной художественной культуры.

ДИСКУРС СЕМЬИ В «БОЛЬШОЙ ИСТОРИИ» : РОССИЯ И ПОЛЬША , ПЕТЕРБУРГ И ВАРШАВА В ПОЭМЕ БЛОКА « ВОЗМЕЗДИЕ».

Соотношение метанарратива и персонального нарратива в эпохи модерна и постмодерна. Проблема синкрезиса и деконструкции. Поиск персональной идентичности на фоне краха больших нарративов и смены парадигм. Философия истории и философия культуры в поэме Александра Блока «Возмездие». Проблематика поколения и идентичности ( личный и национальный аспекты) в «Возмездии» Александра Блока и «Свадьбе» Станислава Выспяньского: трансформация и деконструкция символистских версий неославянофильства и мессианизма . Петербургский и мессианский мифы. Индивидуальная память как личный архив Истории: семья как механизм коммеморизации.


Прозерский Вадим Викторович, Санкт-Петербургский Государственный университет, философский факультет, кафедра эстетики и философии культуры, профессор, доктор философских наук, профессор.

ИМПЕРИЯ И АРХИТЕКТУРА

Теперь, спустя почти столетие после осеннего переворота 1917 года, начали проясняться его истинные смыслы: не мировая революция, а тотальная модернизация и коренная реконструкция Российской империи, создание новых кадров управленцев, новой научно-технической и гуманитарной интеллигенции. Основу сталинской империи составило отсутствие частной собственности, сосредоточение власти в руках государства, государства - в руках партии, а партии - ее обожествлённого вождя. Когда вождь народа был возведен в ранг божественного восточного правителя, государство стало приобретать черты восточных монархий, а сознание людей - признаки мифологического мировоззрения народов Древних цивилизаций. Эти черты древневосточных империй незамедлительно проявились в архитектуре.

На этапе создания тоталитарного государства был построен малый зиккурат - мавзолей Ленина - копия храма бога Этеменанки в Вавилоне. Годы консолидация империи (30-е - 50-е) ознаменовались возведением архитектурными вертикалей - Большого зиккурата - Дворца Советов, и небоскрёбов по периметру центральной части Москвы. Здание Дворца Советов, спроектированное как постамент памятника Ленину, было нацелено стать самым высоким сооружением в мире. Так как Дворец мыслился уже не в истории, а в вечности, ему не полагалось иметь черты какого-нибудь определенного исторического стиля, он должен был впитать в себя классическое, созданное во все времена. Проект строительства"Вавилонской башни" Нового времени не реализовался. Зато в послевоенные годы выросли как грибы его реплики - московские многовысотки.

В архаическом древневосточном мышлении события сочетаются не по закону причинно-следственной связи, а по принципу сопричастности (партиципации). А это значит, что человек причастен ко всему пространству космоса, то есть находясь в профанном пространстве, может ощущать себя символически в мире сакральном. Нечто подобное, стало происходить с сознанием людей в 30-е -50-е годы XX века. Москва, место пребывания "великого вождя и учителя народов", была провозглашена центром не только одного государства, но и маяком всего человечества. Так как в сознании людей действовал принцип партиципации, столицы союзных республик, а после войны столицы стран социалистического лагеря должны были стать субститутами Москвы, а для того чтобы присутствие Москвы довести до очевидности, там строились архитектурные комплексы по подобию московских.

В наибольшей мере это воплотилось в Варшаве. Копией вертикалей московских высоток стал архитектурный проект Дворца Культуры и Науки им. Сталина, осуществленный в 1952—1955 годах под руководством Л. Руднева. Ступенчатое построение центральной башни комплекса воспроизводило иерархическую структуру сложившегося нового управленческого класса, а увенчивающий шпиль символизировал незыблемость "вертикали власти.", сакрализацию пространственного центра, наделение его харизмой. Так происходило возвращение к семиотическому дискурсу древневосточных и раннесредневековых культур.


Радеев Артем Евгеньевич, Санкт-Петербургский государственный университет, философский факультет, кафедра эстетики и философии культуры, старший преподаватель, кандидат философских наук

ЧТО МЫ НЕ ЗНАЕМ ОБ ЭСТЕТИКЕ Р.ИНГРАДЕНА?

В отечественной эстетике фигура польского философа Р.Ингардена представлена относительно полно: переведены и продолжают переводиться его труды, пишутся аналитические статьи об особенностях его эстетики; в отечественной традиции истории эстетики Р.Ингарден неизменно рассматривается как одна из ключевых фигур ХХ в.

Вместе с тем намаловажным для состояния современной эстетики и анализа процессов, протекающих в искусстве, является вопрос, насколько релевантной является эстетическая теория Р.Ингардена. При этом релевантность определяется не тем, насколько актуальными или важными могут быть идеи Р.Ингардена в современности, а тем, насколько современная эстетика может понять свое нынешнее состояние посредством обращения к наследию польского философа.

Одной из главных своих заслуг в эстетике Р.Ингарден видел в обосновании идеи слоистости художественного произведения; рассматривая через понятие слоя различные виды искусств, польский эстетик неизменно приходил к выводу, что слои специфичны для каждого из видов искусств и единого представления о слое в искусстве (как это было у главного оппонента Р.Ингардена - Н.Гартмана) нет. Отказ от унификации слоистости искусства в пользу его спецификации позволяет говорить об открытости самого статуса искусства; эта открытость с особой интенсивностью заявила о себе в художественной практике второй половины ХХ в., когда вопрос о понятии искусства смещается в пользу вопроса о многообразии арт-практик, ускользающих от подведения их унифицированному представлению о современном искусстве. О схожем переходе от общего единого к многообразию частного говорится и в т.н. антиэссенциалистской эстетике, основанной на идее «семейных сходств» Л.Витгенштейна и трактующей искусство как открытое понятие.

Ключевой в слоистости произведения искусства является идея вида. Классическая интерпретация «вида» у Р.Ингардена состоит в том, что это ещё один слой, являющийся наивысшим и вместе с тем наиболее тонким проявлением способа существования произведения искусства. Однако мало обращается внимания на тот факт, что слой видов изначально дисперсивен: если особенностью других слоев произведения искусства (например, литературы: слоя звучаний, слоя значений и слоя изображенного предметного мира) является то, что отдельные компоненты внутри этого слоя сочетаются друг с другом, «образуя целое более высшего порядка», то особенностью слоя видов является именно невозможность соединения отдельных компонентов внутри слоя. Здесь снова можно наблюдать схожую парадигму отказа от унификации в пользу спецификации - в этот раз уже на уровне отдельного слоя.

Концепция Р.Ингардена - достаточно схематичная и строгая - выходит на проблему, ставшую для эстетики второй половины ХХ в. наиболее острой - проблему множественности в эстетическом опыте. От разработки этой проблемы зависит многое, в т.ч.и то, насколько эстетическая теория является уместной по отношению как к современным арт-практикам, так и к самой философии.


Рейфман Борис Викторович, Российский институт культурологии, Старший научный сотрудник, Кандидат культурологии

ФИЛОСОФСКО-КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА «ИСТОРИЧЕСКОГО СОБЫТИЯ» И ЕЕ ВЛИЯНИЕ НА КИНЕМАТОГРАФ АНДЖЕЯ ВАЙДЫ

Тезисы доклада:

1. «Историческое событие» у историков и философов:

- три вида исторического повествования, выделенные в философии истории Гегеля: «первоначальная история», «рефлективная история», «философская история»;

- понимание проблематичности исторической реконструкции как признак философско-культурологической «ненаивности» современного «ремесла историка»;

- логический подход к «историческому событию» в «англо-саксонской» аналитической философии: модель Гемпеля, выводящая связь между единичными событиями из дедуктивного постулата, и модель Дрея, вводящая для объснения «исторического события» понятие целей его участников;

- социологический подход к «историческому событию»: школа «Анналов» и другие направления развития концепции «коллективных представлений» Дюркгейма;

- «историческое событие» в феноменологии, экзистенциализме и феноменологической герменевтике: проблема отношений между потенциально бесконечным «кругом понимания» и «конечной», т. е. фиксированной в форме определенного концепта, конструкцией.


2. Эволюция исторического повествования в кинематографе А. Вайды:

- постепенное совмещение позиций «участника событий» и «вненаходимого» наблюдателя в ранних фильмах режиссера: превращение «первоначальной истории» в «рефлективную историю» на пути от «Поколения» к «Каналу», от «Канала» к «Пеплу и алмазу»;

- очуждение тоталитаризма в кинематографе «морального беспокойства»: герменевтическая «пограничность» на пути к конструктивной концептуальности в фильмах «Без наркоза» и, прежде всего, «Человек из мрамора»;

- «философская история» в концептуальных конструкциях: фильмы «Бесы», «Пан Тадеуш» и, прежде всего, «Дантон»;

- «эстетический факт» в структуре фильма: как метафора (у Эйзенштейна), как «необработанный эстетический факт» (в интерпретациях Базена кинематографа Брессона), как «цитата» (у постмодернистов), как «ироническая цитата», превращающая «историческое событие» в конструкцию, в кинематографе Вайды.


Решетникова Наталья Сергеевна, Астраханский государственный университет, Преподаватель кафедры культурологии

ЗАБВЕНИЕ ПРОШЛОГО КАК ОСОБЕННОСТЬ РОССИЙСКОГО САМОСОЗНАНИЯ

Своеобразной ментальной чертой в рамках самосознания русской культуры выступает отношение к прошлому. Оно традиционно выстраивается в антитезе идеализация-забвение. Эта антиномичность подразумевает отношение к национальному прошлому либо как к «Золотому веку» русской культуры, либо полностью отрицает позитивный и негативный опыт предшествующего культурно-исторического периода. В обоих случаях оно сопровождается ощущением полного культурного «разрыва», начала истории «с нуля».

Подобный феномен наблюдается на протяжении всей российской истории. Каждый последующий период развития является своеобразным самоотрицанием предшествующего. Московская Русь «похоронила» Русь Новгородскую, Петербургская Россия стремилась к разрушению культуры Московской Руси. Советская Россия отрицала наследие Российской империи, современная нам Россия отвергла многие достижения русской культуры советского периода.

На уровне массового сознания это находит отражение в тенденциях формирования негативного образа прошлого. Но одновременно существует значительная часть общества, которая идеализирует предшествующий этап, усматривает причины неблагополучия в современных преобразованиях.

Эта особенность массового самосознания просматривается на примере недавней истории: умонастроения дворянства в советской России и умонастроения старшего поколения бывших советских граждан в постсоветской России схожи. Указанная черта реализуется и на уровне философской рефлексии - как в осознавание отсутствия культурной преемственности, так и в идеализации и неприятии прошлого.

Подобное выстраивание взаимоотношений с собственным прошлым уникально. Ответ на вопрос откуда я пришел? зачастую неоднозначен для российского самосознания из-за ощущения культурной дистанции, разрыва, из-за особенности национальной памяти, желающей помнить отдельные героические моменты собственного прошлого и забывающей о самой важности исторической памяти.


Решетов Антон Викторович, Сотрудник отдела газет Российской Национальной Библиотеки

ВАРШАВСКОЕ ВОССТАНИЕ 1944 ГОДА В ЗЕРКАЛЕ ПРЕССЫ

В работе предпринята попытка объективизации оценки одного из самых драматических и противоречивых эпизодов Второй Мировой войны - Варшавскому восстанию 1944 года. Представлен сравнительный анализ советских и западных периодических изданий. Советского читателя информировали о восстании в Варшаве очень скупо, тенденциозно. Принципиально другая картина наблюдается на страницах одного из крупнейших западных изданий - New York Times - начиная с 3 августа в каждом номере публиковались заметки, посвященные восстанию в польской столице. Если источником информации для советских газет, чаще всего, служили сообщения в западных марксистских изданиях, то New York Times энциклопедически собирала информацию из всех возможных источников : от сообщений берлинского радио до советских газет. Таким образом, западные читатели были информированы не только гораздо более многогранно, но и имели возможность шире и объективнее представить картину происходящего в польской столице. На основании материалов прессы дается характеристика роли Варшавского восстания, его место в советско - польских отношениях в годы войны и послевоенный период, рассматриваются различные взгляды и позиции, предпринята попытка сопоставить противоположные оценки - советскую и зарубежную.


Рябов Дмитрий Олегович, магистрант факультета политологии СПбГУ

ОБРАЗ РОССИИ В ИДЕНТИЧНОСТИ ПОЛЬШИ: ПЯТИДНЕВНАЯ ВОЙНА В ПОЛЬСКИХ СМИ

Период российско-грузинской войны характеризовался резким ростом дискуссий в европейской прессе о том, можно ли считать Россию европейской страной, отвечает ли Россия европейским ценностям. Польский взгляд представляет особый интерес по причине важнейшей роли образа России в легитимации польской национальной идентичности [1, c. 72].

В докладе ставится цель проанализировать, как тема России включается в дискуссию о европейских ценностях в польской прессе периода конфликта.

Источником для нашего анализа послужили материалы, опубликованные в одной из крупнейших польских газет, умеренно консервативной «Речи Посполитой». Хронологические рамки исследования ограничиваются периодом российско-грузинской войны 2008 года и первым послевоенным месяцем (8 августа - 13 сентября 2008 г). В течение этого времени тема России была особенно востребована в польских СМИ, а образ России был помещен в дискурс о европейских ценностях. В качестве основного метода был избран количественный и качественный контент-анализ. Были интерпретированы все упоминания о России и русских (770 маркеров в 334 статьях). Большая часть этих упоминаний служили маркерами идентичности, создающими символическую границу между «Европой», каковой выступала Польша и «не-Европой», каковой выступала Россия.

Важнейшими маркерами, подчеркивающими отличие России от Европы стали характеристики: 1) политической системы России (авторитаризм, «имперские амбиции» и др); 2) внешней политики (агрессивность, угроза соседям и др.); 3) внутренней политики (несоблюдение прав человека); 4) цивилизационные особенности России (варварство, «не-европейскость» и др.) [2].

Обсуждая пятидневную войну, газета акцентирует особую историческую миссию Польши в Европе по противодействию России, связанную с геополитическим положением страны между Россией и Западной Европой и своим многовековым опытом взаимодействия с Россией.

Репрезентации России в ходе освещения российско-грузинской войны в «Речи Посполитой» были обусловлены, в том числе, потребностями польской национальной идентичности. С одной стороны, газета исходит из системы координат общеевропейских ценностей, из того, что Польша является неотъемлемой частью Европы. В таком контексте Россия представляется угрозой, как Польше, так и Европе в целом. С другой стороны, важными оказываются и отличия Польши от «старой Европы»; авторы газеты подчеркивают «особое знание» Польши о России и особую «историческую миссию» Польши.

Библиографический список

  1. Зарицкий Т. Российский дискурс в Польше: образ России в конструировании польской идентичности // Россияне и поляки на рубеже столетий. Опыт сравнительного исследования социальных идентификаций (1998-2002 ). СПб., 2006.

  2. Рябов Д. Россия в европейской идентичности: пятидневная война в польских СМИ // Россия в начале нового десятилетия. СПб., 2011.


Ружицкая Ирина Владимировна, старший научный сотрудник, кандидат исторических наук, Институт Российской истории РАН (Москва), Центр «История России в XIX - начале XX вв.»

ПАРАДОКСЫ ИМПЕРСКОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА: КОДЕКС НАПОЛЕОНА В РУССКОЙ ПОЛЬШЕ

К моменту создания в 1815 г. Царства Польского на его территории действовало самое прогрессивное на тот момент гражданское законодательство Европы - французский гражданский кодекс и французский процессуальный устав (с 1807 г.). Их принципы - формальное равенство перед законом и гласность не вписывались в правовые реалии остальных частей Российской империи. Однако только после восстания 1830-1831 гг. русское правительство задалось целью унифицировать законодательство Царства и остальной части империи. С момента учреждения в 1833 г. Приуготовительной комиссии (с 1842 г. Кодификационный комитет) и до конца правления императора Николая I (18251855) велась активная работа по подготовке отдельного законодательства Царства Польского. При этом учитывалось и сложившееся там правовое status quo. С введением в действие на территории Царства общеимперского Уложения о наказаниях уголовных и исправительных в 1847 г. начался процесс создания единого правового пространства.

Во второй четверти XIX в. были созданы проекты уставов уголовного и гражданского судопроизводства, а также положение о судоустройстве Царства Польского. Процесс согласования готовых проектов между Петербургом и Варшавой затянулся, что обуславливалось целым рядом причин как объективного (законодатели пытались соединить несовместимые принципы гражданского права), так и субъективного характера (соперничество наместника Царства И.Ф. Паскевича и главы Второго отделения собств. Е.И.В. канцелярии Д.Н. Блудова). Поэтому готовые проекты так и не были утверждены, и к концу царствования императора Николая I нормы сильно отличавшегося от общеимперского гражданского права, как материального, так и процессуального, сохранили в Царстве Польском специфику, присущую им до его образования.

В конце 1850 - начале 1860-х годов либеральные бюрократы предприняли попытку использовать опыт сложившейся в Польше правоприменительной практики и ее законодательство для подготовки судебной реформы в Империи. Однако после восстания 1863 г. о подобном заимствовании не могло быть и речи. После «исчезновения» с карты Российской империи Царства Польского и появления в 1875 г. Варшавского генералгубернаторства (или Привислинского края) прежней правовой независимости этого региона пришел конец. Правительство теперь видело свою задачу в том, чтобы унифицировать не только администрацию Польши и России, но и положить начало унификации гражданской жизни путем установления общего законодательства. В 1875 г. в Польше была проведена реформа судоустройства и судопроизводства, состоявшая в распространении на этот край российских судебных уставов 20 ноября 1864 г., но с купюрами, что объяснялось политическими соображениями (так, не было предусмотрено введение суда присяжных в гражданских судах). Однако материальное гражданское право, основу которого составляли нормы Кодекса Наполеона, осталось прежним (оно «дожило» до 1946 г.), несмотря на то, что его принципы резко контрастировали с правовым укладом других регионов Российской империи.


Сафонов Михаил Михайлович, кандидат исторических наук, Старший научный сотрудник С.- Петербургского института истории РАН

РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ И ДЕКАБРИЗМ

По авторитетному мнению авторов коллективного труда «Польша и Россия в первой трети XIX века», 1815 -1825 гг. можно считать временем, когда польская политика Александра I стала средоточием разногласий между властью и обществом. Именно в ней как в фокусе отразилось «расхождение официального курса с оппозиционными настроениями, захватившими различные круги». Но в историографии никогда не предпринималось попыток рассмотреть феномен тайного общества в России через призму этого расхождения, в основе которого лежало отсутствие выработанного механизма разрешения противоречий между интересами дворянского сословия и верховной власти. Для работ, посвященных движению декабристов, характерна абсолютизация протеста против деспотической сути самодержавия. Конкретные же причины, заставившие российских дворян вступить на путь конспирации, оставались, как правило, в тени. Между тем среди этих причин важнейшую роль играло стремление царя восстановить Речь Посполитую как самостоятельное государство: вернуть Королевству Польскому российско-польские губернии, отошедшие к России в результате разделов Польши, восстановить Великое княжество Литовское, возвратить территории, отошедшие к Австрии и Пруссии после Венского конгресса. Стремление императора создать из возрожденной Польши, содержание которой было не по карману финансам Российской империи, форпост против западных держав и защитить западную границу России линией военных поселений, протянувшихся с севера на юг, преследовало интересы страны. Но дворянство усматривало в нем не только ущемление национального самолюбия или даже предательство коренных интересов империи и угрозу собственному благосостоянию. Восстановление Речи Посполитой в ее исторических границах влекло за собой не только потерю земельных владений, перешедших в ходе разделов Польши в руки русских сановников и бюрократов в екатерининское время. Оно означало, что и на этих территориях со смешанным населением государственным языком будет польский, религия - католической, чиновники - поляки, вооруженные силы то же польские. Отсутствие легального инструмента противодействия политике самодержавия, которая шла вразрез с интересами дворянства, не могло не привести к образованию конспирации.

Декабристская конспирация, традиционно трактуется как организация, ставившая целью отмену крепостного права и ликвидацию самодержавия. Это верно лишь отчасти. Она никогда не рассматривалась как орган, являвшейся в руках дворянства орудием воздействия на внешнюю и внутреннюю политику. Не столько даже самого правительства, сколько конкретного монарха, когда именно потенциальная угроза, даже в большей степени личной расправы над царем и его семьей, нежели социального переворота в целом, являлась сильнодействующим средством, удерживающим монарха от шагов, которые он сам считал целесообразными.

Большинство декабристоведов даже не подозревают о том, что они являются адептами ленинско-сталинской концепции движения декабристов. Эта концепция создавалась в период с середины 1930 -х г. до средины 1950- х г. и была тесно связана с отказом СССР от идеи мировой революции и принятым курсом на строительство социализма в одной отдельно взятой стране. В 1938 г. была опубликована "История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс". В ней была изложена пятичленная схема развития и смены общественно-исторических формаций. Сведенные вместе публицистические высказывания Ленина были вписаны в пятичленную схему развития общественно-экономических формаций. В этой системе координат декабристы могли быть только революционерами, а их выступление вооруженным восстанием во имя революции, предпринятой во имя победы капитализма над феодальным строем.

Подавляющее число исследовательских работ, базирующихся на этой концепции, строится на использовании следственных материалов по делу декабристов. При этом почти общим правилом было выбирать из огромного моря следственных показаний те из них, которые позволяли подкрепить фактическим материалом заранее выстроенные в соответствии с господствующей идеологией схемы. Попытки же проследить шаг за шагом, какие материалы получало следствие, как оно ими распоряжалось, что и как докладывалось царю, каковы были последующие шаги следователей, позволяют внести существенные коррективы в построения ученых, изучавших движение декабристов на основе материалов следствия, взятых не в совокупности, а исследуемых фрагментарно, в соответствии со схемами, предложенными марксистким декабристоведением. Такой метод работы дает возможность сделать неожиданные наблюдения. Прежде всего, это касается вопроса о том, какую роль проблема восстановления Речи Посполитой сыграла в генезисе декабризма и как она повлияла на феномен тайного общества. При «пошаговом» анализе следственного материала в деятельности декабристских организаций прослеживается четкая схема: вначале противодействие намерениям царя присоединить к Польше российско-польские губернии, совокупно со стремлением противостоять проведению освобождения крестьян именно на этих территориях как первый шаг к воссоединению с Королевством Польским, где освобождение крестьян уже было произведено при Наполеоне. Затем создание собственных проектов решения крестьянского вопроса. Потом, разработка идеи представительного правления, при котором ни отторжение территории с 12 миллионным населением, ни освобождение крестьян по сценарию монарха становиться невозможным без согласия народных представителей. При этом обнаруживается некая синхронная связь между попытками Александра I восстановить Речь Посполитую и появлением проектов цареубийства, от совершения которого в действительности удерживали руководители конспирации. Причем эти весьма эмоциональные проекты возникают с удивительной регулярностью накануне поездок царя на Сеймы Царства Польского или европейские конгрессы Священного союза. Если в XVIII в. конфликт между интересами всего дворянства и личными взглядами царя, разрешался дворянской расправой над помазанником, то просвещенный XIX век породил и более гуманную форму решения этого вопроса: муссирование слухов о цареубийственных планах, которые рано или поздно по не совсем понятным каналам становились известными царю, и удерживали его от роковых шагов.

При анализе намеченных мероприятий Александра, которые он в конечном итоге так и не осуществил, следует обратить особое внимание на так называемые «доносы на декабристов». Исследователи всегда недоумевали, почему император, получив ряд сведений о существовании конспирации, не пресекал ее в корне, не производил арестов и ограничивался лишь паллиативами. По всей видимости, он осознавал, для чего до него доводились такого рода сведения. Однако неверно полагать, что он ничего не предпринимал. Как раз наоборот, царь каждый раз отказывался от решительных шагов. Примечательно, что тайное общество было раскрыто, только после смерти Александра, когда с его загадочной кончиной, произошедшей при довольно странных обстоятельствах после ясно выраженного желания в Варшаве все же восстановить Польшу, вопрос об этом отпал сам собой. То есть, именно тогда, когда исчезла необходимость в тайном обществе, как инструменте воздействия на политику самодержца.


Селин Адриан Александрович, Доктор исторических наук, Заместитель директора Староладожского историко-архитектурного и археологического музея-заповедника по научной работе, Профессор Кафедры гуманитарных наук Социологического факультета Санкт-Петербургского филиала НИУ=Высшей школы экономики

НОВГОРОДЦЫ ПОД СМОЛЕНСКОМ ЗИМОЙ 1610-1611 ГГ.

Осада королем Речи Посполитой Сигизмундом III Смоленска одним из своих итогов имела кратковременное перенесение центра власти Московского государства именно в королевский лагерь. Осенью - зимой 1610-1611 гг. в ставке Сигизмунда под Смоленском оказалось большое число представителей разных слоев московского служилого люда, что, в свою очередь дало импульс к беспрецедентным по интенсивности контактам с польской и литовской культурами.

Традиционно объектом внимания исследователей оказывались знатные пленники короля и участники посольств в королевский лагерь. Известно, что интернированный по приказу Сигизмунда Филарет Романов выработал резко негативное отношение к Польше, что имело важные последствия не только для позднейшей политики Москвы, но и для особого обскурантского отношения по отношению ко всему польскому и, шире, католическому в Москве. Впрочем, известно, что очень многие другие москвичи, посетившие королевский лагерь (как оставшиеся подданными Сигизмунда, так и вернувшиеся в Москву) активно воспринимали многие черты польской повседневной культуры. В любом случае, потенциал таких взаимоотношений был велик и далеко не полностью реализован в начале XVII в.

Источники, повествующие о людях, оказавшихся в королевском лагере опубликованы в XIX - начале ХХ вв. но пока малоизученны. Это записная книга жалованных грамот короля различным служилым людям (опубликованы имп. Археографической комиссией) и сведения о пожалованиях денег разным лицам и группам лиц в королевском лагере (опубликованы в 1912 г. Д. Цветаевым).

Сплошное изучение биографий служилых людей Новгорода Великого начала XVII века позволяет выявить заметное число лиц, побывавших в королевском лагере, обратившихся с челобитными к королю. Действительность этих пожалований была подвергнута сомнению еще в 1914 г. И. С. Беляевым. Однако выборочное сопоставление пожалований Сигизмунда и деятельности новгородского поместного приказа показывает, что в ряде случаев королевские дачи выполнялись.

Среди посетивших королевский лагерь под Смоленском много деятелей второго ряда, однако весьма заметных в новгородской политической жизни начала XVII века. Это, к примеру, Матвей Большой Львов, занимавший воеводские посты в 1611-1614 гг., Богдан Дубровский, новгородский гонец в 1513 г., доставивший в Новгород известия о воцарении Михаила Романова, а позднее активный участник переговоров на Песках и в Столбове, Мурат Пересветов, ростовский дворянин, бежавший в шведский лагерь в 1613 г. под Тихвином и оставшийся после 1617 г. подданным короля Густава Адольфа.

«Польский след» в Новгороде начала XVII века практически не изучен. Неудобные для идеологии позднейших правительств эпизоды в биографиях деятелей 1611-1617 гг. не отразились в источниках. Но опыт пребывания под Смоленском видных новгородских деятелей этого времени нужно иметь в виду, рассматривая ход их позднейших карьер, как в 1611-1617 гг., так и после возвращения Новгорода под власть московских государей.


Серов Николай Викторович, доктор культурологии, профессор кафедры философии и культурологии Санкт-Петербургского государственного института психологии и социальной работы.

ЦВЕТОВАЯ АППРОКСИМАЦИЯ ПАМЯТИ

Разумное мышление простирается за пределы логического и механистического мышления.

Джордж Лакофф

Целью настоящего сообщения является выявление элементов неосознаваемой памяти в отношении сближающегося в типологическом отношении имперского прошлого России и Польши, что, в итоге позволило нам судить, с одной стороны, о реалиях эмоциональной составляющей имперской памяти в рамках обеих культур, а с другой , - о справедливости когнитивистских сомнений в истинности поэтической метафорики.

Как заключает Дж. Лакофф, «структура базового уровня (категорий цвета - Н.С.) частично обусловлена механизмами человеческого воображения — способностью формировать ментальные образы, хранить знания на определенном уровне категоризации и осуществлять коммуникацию. Прототипическая структура также связана с различными видами образных процессов: метонимией (способностью использовать одну вещь для обозначения другой в некоторых целях), способностью строить и использовать идеализированные когнитивные модели и способностью расширять категории от центральных к нецентральным членам, используя обратные механизмы, такие, как метафора, метонимия, мифологические ассоциации и образные отношения».

В ограниченных рамках культуру полезно понимать как идеационное образование, - считает Дж.Мердок, - а тот или иной ее элемент — как традиционно принятую и разделяемую членами группы или подгруппы идею о том, что тот или иной род поведения (внешнего, вербального или безотчетного) должен соответствовать определенному прецеденту. В той степени, в какой культура идеационна, мы можем утверждать, что во всех культурах должны обнаруживаться определенные сходства, проистекающие из универсальных законов, управляющих символическими мыслительными процессами».

В докладе методами хроматизма решается задача по выявлению концептов, которые делают стабильным «денотативный» фокус и одновременно порождают различия в фокусах универсалий для одного и того же цвета в русском и польском языках. Понятно, что ни природа как мир «вещности», ни цивилизация как мир артефактов не могли служить путеводной нитью для решения этой задачи. И лишь привлечение идеационной составляющей культуры отношений, позволило понять причины многовековой воспроизводимости цветовых канонов, идиом и, вообще говоря, тех образ-концептов и/или когнитивистских «концептов», которые и стабилизируют их значения в пределах «денотативных» фокусов ‘цветовосприятия’ России и Польши.

Рассмотренные нами взаимодополнительные принципы Католической и Православной ментальности, и глобализационные процессы, да и собственно целеположенные устремления обоих народов к сугубо неосознаваемому (старыми методами) пониманию и реальному наведению мостов между ‘красно-пурпурными’ тонами памяти империй и ‘сине-зелеными’ оттенками империи памяти.


Скреминская Любовь Романовна, Кандидат филологических наук, Доцент кафедры истории и культурологии, Киргизско-Российского Славянского университета, Директор Центра польского языка и культуры КРСУ, г. Бишкек

ПОЛЯКИ В КИРГИЗСТАНЕ: МЕТАМОРФОЗЫ ИДЕНТИЧНОСТИ.

По данным переписи населения 1999 года по Киргизии в целом насчитывалось 786 поляков, за критерий национальной польской принадлежности принималась этническая самоидентификация людей, обозначенная в паспорте в графе «национальность», отмечаемая у представителей старшего поколения, возраст которых сегодня перешел 60-летний рубеж.

Первые поляки появились в южных промышленных районах Киргизии уже с конца XIX века. Все они позже были подвержены политическим репрессиям. В Архивах КГБ КР есть документы, свидетельствующие о том, что за поляками, проживавшими в Киргизской Республике, было предписано «установить особый надзор», поэтому родители зачастую соглашались на то, чтобы записать своих детей русскими. Так начинался первый этап утраты польской идентичности.

В 1941 году в Киргизию привезли более 300 польских семей. Это были поляки, которых в 1930-е годы депортировали из Украины в Карелию, а потом вторично из Карелии вывезли в Киргизию и дисперсно расселили в окрестностях г. Фрунзе. Из этой группы представители старшего поколения относились к своей польскости особенно трепетно и подчас даже идеализировали ее. Но ощущение того, что они навсегда покинули место, в котором родились, не будучи уверенными в том, что они когда-либо смогут туда вернуться, конечно, не способствовало ее сохранению, поэтому молодые поляки очень скоро утратили чувство своей польской идентичности и соотносили себя с советской русскоязычной культурой.

Были еще поляки, прибывшие в Киргизию из Северного Казахстана, куда их массово депортировали в 1930-е из различных областей Украины. В Северном Казахстане были целые польские поселки, потому североказахстанским полякам было проще сохранить свою польскую идентичность, польский язык и религию, чем, карельским полякам в Киргизии именно в силу дисперсности последних.

Однако и у потомков североказахстанских поляков после их переезда в Киргизию стала наблюдаться утрата их польской идентичности: польский язык постепенно стал уступать место русскому. Но оставалась еще католическая религия, которой строго придерживались пожилые поляки. Римская католическая церковь в Бишкеке существует с 1969 года. Однако поляки молодые уже мало следовали традициям католического воспитания, поскольку большая часть их жизни проходила в новой советской среде.

После распада Советского Союза Киргизия уверенно заявила свой курс на возрождение национального самосознания, национального языка и культуры. Проживавшие там другие народы либо взяли курс на миграцию, либо на образование своих этнических сообществ, целью которых тоже было желание возродить свое этническое самосознание, язык и культурные традиции. Началось целенаправленное конструирование собственной этнической идентичности, что не могло не коснуться и поляков.

Желание «обретения» в себе польскости у большинства потомков поляков появилось после того, как в 1998 в Бишкеке образовалось польское культурно-просветительское объединение «Одродзение», а с установлением в 1994 году Посольства Республики Польша в Алма-Ата, распространявшего свою деятельность и на Киргизию, появилась возможность репатриации в Польшу. Некоторые потомки поляков стали сознательно искать подтверждение своего польского происхождения, стремиться к этнической интеграции: они начинают изучать польский язык, пытаются разобраться в своих польских корнях, семейных историях в надежде, что это поможет им уехать в Польшу на постоянное место жительства, если в Польше им предоставят квартиры и прочие блага.


Смирнов Сергей Борисович, доктор культурологии, профессор, первый проректор Санкт-Петербургского института гуманитарного образования, профессор кафедры теории и истории культуры РГПУ им.А.И.Герцена

О РОЛИ ПОЛЬШИ И ЛИТВЫ В ОБЪЕДИНЕНИИ РУССКИХ ЗЕМЕЛЬ ВОКРУГ МОСКВЫ

Общим местом отечественной историографии и стереотипом национального исторического сознания является тезис, согласно которому объединение русских земель вокруг Москвы было необходимо, чтобы противостоять внешней агрессии и, в частности, если не особенно - агрессии Великого княжества Литовского при поддержке находившейся с ним в унии Польши. Изучение исторических реалий демонстрирует обратное. Захват других русских княжеств при попустительстве соседей усилил военные возможности Москвы и позволил ей в конце XV- начале XVI вв. приступить к завоеванию земель Литвы. Успехи Московского государства показали политическую и военную слабость Великого княжества Литовского и малую эффективность польско-литовской унии в деле совместной обороны. Присоединение русских княжеств к Москве стало возможным только благодаря как военной слабости этих княжеств, так и военно-политической слабости соседей северо-восточной Руси, в том числе и Литвы, не получавшей необходимой поддержки от Польши. Москва в этом отношении оказалась сильнее. А так как объективные предпосылки для создания единого государства далеко еще не созрели, то закономерным итогом военных успехов Москвы стало создание военизированного государства с единовластным правителем, целью которого было сохранение захваченного и все новые агрессивные войны ради укрепления этой военной и государственной мощи. Таким образом, не сила, а военная слабость соседей привела к возникновению Московского царства.


Соломкина Татьяна Алексеевна, аспирантка кафедры зарубежного искусства СПбГАТИ.

РОССИЯ И ПОЛЬША ГЛАЗАМИ СОВРЕМЕННЫХ КИНОДОКУМЕНТАЛИСТОВ.

На протяжении ХХ века отношения между Россией и Польшей складывались тяжело - от экономики и политики, и до конфликта национальных характеров. Политические перемены в Польше 1989 года послужили толчком к переосмыслению российским и польским народами отношений друг с другом.

Новое время принесло новые оценки действительности в обеих странах. В рамках проекта «Россия - Польша. Новый взгляд» (2004-2009) польские и российские режиссеры сняли 8 документальных короткометражных картин - россияне о Польше, поляки о России: «Семена», реж. Войчех Касперский, «Электричка», реж. Мачей Цуске, «Сакрум», реж. Алена Полунина, «Мой Кесьлевский», реж. Ирина Волкова, «Загуж - конечная остановка», реж. Юлия Исхакова, «52 процента», реж. Рафал Скальский, «Первый день», реж. Марчин Саутер, «Безработные», реж. Настя Тарасова.

Создатели этих фильмов - совсем молодые режиссеры - воспитанники классических российской и польской школ документального фильма. С непредвзятым, толерантным взглядом они выявляют несоответствие устоявшихся точек зрения на особенности народов России и Польши, а также обнаруживают скрытые мотивы мышления и поведения жителей обеих стран.

На основе представленных в проекте кинокартин важно определить основные проблемы, которые стоят сегодня перед молодыми режиссерами документального кино обеих стран и специфику польской и российской документалистики.


Степанова Полина Михайловна, кандидат искусствоведения, доцент кафедры зарубежного искусства Санкт-Петербургской государственной академии театрального искусства.

СИСТЕМА К.С. СТАНИСЛАВКОГО КАК ИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ ОСНОВА РАЗВИТИЯ ПОЛЬСКОГО ТЕАТРА 1950-60-ЫХ ГОДОВ

Опыт психологического театра К.С. Станиславкого, оформившийся в развернутую систему создания актерского образа и спектакля, стал основой процветания на русской сцене направления соцреализм. Эта доминанта в театральном искусстве на долгие годы определила единый и единственный способ воспитания актера, принцип работы режиссера с драматургическим материалом. Кроме того, «система» Станиславского стала «системой» критериев «подлинного, проникнутого жизнью искусства». Система Станиславского насаждалась как единственно верная для развития «театра стран социализма», все явления выпадающие из этих критериев либо подвергались критике, либо просто замалчивались. В театральной жизни Польши опыт Станиславского особенно активно стал переосмысляться в 50-60-ые годы ХХ века, опираясь на «советскую школу» и полемизируя с ней выдающиеся режиссеры разрабатывали новейший театральный язык, который и стал специфическим, известным теперь во всем мире, языком польского театра.

Эрвин Аксер, считающийся ярким режиссером психологического театра, насыщает свои спектакли абсурдистскими приемами. Такой подход свойственен только польской режиссуре. Именно в этой стране так сильно развивается драматургия абсурда. В спектакле Аксера 1955 года «Кордиан» Ю. Словацкого (театр Народовы) главную роль исполнил Тадеуш Ломницкий. Камерный спектакль был наполнен психологической актерской игрой с подтекстом, с простроенностью отношений, с психологическими нюансами в развитии образа. Кряжистый, невысокий человечек превращался в возвышенного романтического героя, благодаря «правдоподобию душевных движений». Уникальность Аксера, как режиссера, и Ломницкого, как актера, в этом совмещении несовместимых содержаний, техник. Аксер активно пользуется этим приемом в «Карьере Артуро Уи» Б. Брехта (1955). Ломницкий, создавая центральный образ спектакля, соединяет в единое целое внутреннее проживание с ярко выраженным гротеском во внешнем воплощении.

В 1960-ые годы сцену завоевывают молодые «авангардисты». Самый знаменитый Ежи Гротовский получил образование в Москве, на курсе Ю. Завадского. Впитав «уроки Станиславского», первые свои спектакли Гротовский решает в яркой психологической манере, но в конце своего театрального периода полностью переосмысляет систему Станиславского и на ее основе разрабатывает новейший способ существования актера, соединяющий в себе черты психологического театра и «сверхличностный» аспект актерского искусства.

Идеологически насаждаемая система воспитания актера дала в Польше удивительные всходы, на почве силой навязываемого художественного направления. Возникли новейшие тенденции развития актерского искусства, которые актуальны и в XXI веке.


Столяров Алексей Михайлович, кандидат исторических наук, доцент кафедры истории России и методики преподавания, Казанский Федеральный Университет, Институт истории, Отделение исторического образования, кафедра истории России и методики преподавания

ПОЛЬСКАЯ СРЕДНЕВЕКОВАЯ ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ В «РУССКОЙ ИСТОРИИ» Н.Г. УСТРЯЛОВА

Польское восстание 1830-1831 годов вызвало сильный резонанс в русском образованном обществе. Обретение польским народом на короткое время фактической независимости, и последующая её утрата в результате подавления восстания русской армией вызвали необходимость интеллектуального обоснования «возвращения» польских земель в состав Российской империи.

В изданной в 1837 году «Русской истории» Н.Г. Устрялова в качестве главного аргумента был выдвинут тезис, что независимой Польша существовать объективно не может, так как польской государственности исторически присущ гибельный для нации «изъян». Историк приписал средневековой Польше «всеобщее противоречие основных элементов государственных»7. Причину этого он усмотрел во влиянии на славян-поляков западноевропейских «феодальных понятий», суть которых заключалась в стремлении знати к независимости от верховной власти. Причём наличие аналогичного желания у русской элиты Н.Г. Устрялов отрицал: «У нас бояре были истинною опорою престола»8. С того времени, как славянская Польша стала частью Запада, она, по мнению историка, одновременно превратилась в зеркальную противоположность России. В Польше было «всеобщее разногласие», «безначалие»9, а в России - «неразрывное единство»10. Граница между Польшей и Россией в представлении Н.Г. Устрялова была границей между двумя мирами - западным и русским.

Однако применительно к XVII-XVIII векам контраст между польской и западноевропейской государственностью был существенным. Причину того, почему Польша, первоначально воспринявшая «европейские понятия», не смогла стать таким же сильным государством, как и Англия с Францией, Н.Г. Устрялов отыскивать не желал. Поэтому польская государственность представлялась историку исключением из европейской истории. Он писал о Польше XIV века как о «чудной смеси анархии и деспотизма»11. Трудности при типологизации средневековой польской государственности привели историка к экстраполяции на неё стереотипов, сложившихся у русской интеллектуальной элиты на основе восприятия разделов Речи Посполитой. Таким образом, Н.Г. Устрялов модернизировал историю средневековой Польши.

Однако историк упустил из виду, что постулируемое им «безначалие» не мешало Польше в XV-XVI веках успешно противостоять внешнеполитической опасности в лице Тевтонского и Ливонского орденов. Это свидетельствовало, что польская государственность в данный период была эффективной.

Если бы Н.Г. Устрялов это признал, тогда он вынужден был бы аннулировать свой главный «исторический аргумент» в пользу невозможности существования суверенной Польши. Данная альтернатива была немыслима для историка, поскольку для него рост могущества России и одновременно упадок Речи Посполитой доказывали жизнеспособность самодержавных, а не «сеймовых» принципов организации власти. Поэтому Н.Г. Устрялов не желал углубляться в средневековую историю Польши, которая могла преподнести ему неудобные сюрпризы, а предпочёл модернизировать её прошлое.


Свистунович Дмитрий Семенович, аспирант кафедры зарубежного искусства СПбГАТИ.

МИФОЛОГИЗАЦИЯ ПОЛЬСКОГО ВОССТАНИЯ 1830 ГОДА

В ДРАМАТИЧЕСКОМ ТРИПТИХЕ С. ВЫСПЯНСКОГО

Теме ноябрьского восстания 1830 года С. Выспянский посвятил три пьесы. Тщательно изучив работы польских историков, драматург практически с документальной точностью воссоздает развитие событий в течение нескольких ключевых для хода восстания дней. В драме «Варшавянка» (1898) - 25 февраля 1831года (Гроховская битва), «Лелевель» (1899) - 15 августа 1831 года (выступление якобинцев и патриотов против Жонда Народового), «Ноябрьская ночь» (1904) - 29 ноября 1830 года (первые сутки восстания).

С. Выспяньский дает собственную мистическую интерпретацию происходящих событий, наполняет речи и действия героев пьес философским смыслом, мифологизирует историю восстания польского народа против российского самодержавия. Введение в «Ноябрьской ночи» в качестве активнодействующих персонажей древнегреческих богов углубляет идейно-философский смысл драмы, позволяет автору выйти на извечные вопросы человеческого бытия: что есть борьба и смерть, безрассудный героизм и мудрая осторожность. Драматург персонализирует конфликт между царской властью и Польшей: колебания и нерешительность царского наместника в Польше Великого князя Константина в критической ситуации первых часов восстания раскрывается через его диалоги с супругой-полькой Иоанной.

В драмах ноябрьского восстания ощутимо проявляются символистские мотивы, в целом характерные для драматургического творчества С. Выспяньского. Неясная тревога, предчувствие неизбежно приближающейся трагедии звучит как в авторских поэтических ремарках, так и в словах персонажей при описании дворцового парка в «Ноябрьской ночи». А Старый солдат из «Варшавянки» выступает в роли безмолвного Неизвестного, своим появлением трагически меняющего ход событий на сцене. Анализируя свидетельства очевидцев можно утверждать, что мизансцена с появлением Старого солдата Л. Сольского в спектакле, поставленном Т. Павликовским в 1898 году на краковской сцене, была осуществлена в эстетике символизма.

Мифологизация действительности и мистическая трактовка причинно-следственных связей, которые влекут за собой череду тех или иных, с исторической точки зрения достоверно описанных автором, событий характерна для целого ряда произведений польской литературы ХХ века («Князь Потемкин» (1906) Т. Мицинского, «Песнь о солдатах с Вестерплатте» (1939) К. И. Галчинского и др.)


Тарасова Ольга Игоревна, Ведущий научный сотрудник, доктор философских наук, доцент, Федеральное государственное научное учреждение Институт педагогического образования и образования взрослых Российской Академии Образования

ПАМЯТЬ - СИМВОЛИЧЕСКАЯ БОРЬБА ЗА ПРОШЛОЕ И/ИЛИ БУДУЩЕЕ?

Память - это совокупность действий предпринимаемых социумом по символической реконструкции прошлого в настоящем и будущем. Память соотносит индивидуальное с родовым, единичное с общим, преходящее с устойчивым. Общая тенденция развития функций памяти состоит в сокращении значимости антропологической преемственности (человеческого участия и натуральных знаков и символов) в межпоколенной трансляции и технологического синтеза человеческой памяти с информационными технологиями и архивами. Возможны устный (до письменный), письменный и постписьменный типы памяти.

Согласно Ю.М.Лотману, письменная культура ориентирована на прошлое, устная культура - на будущее. Ориентация письменной цивилизации в прошлое, на прошедшее историческое время, стремление к тотальному увековечиванию и письменной архивации социокультурных реалий способствует дифференциации процесса памяти на фрагменты «прошлое - настоящее» и «настоящее - будущее», ведет к «разрывам» в процессах социокультурной символизации, сокращает внимание к проблеме памяти как символической стратегии будущего бытия культуры.

Память и традиция становятся актуальным предметом исследования в эпоху своих кризисов. Упадок традиционных ценностей, разрушение антропологической преемственности и социокультурного наследования, кризис культурной идентичности - предмет повышенного внимания современной социальной мысли. Традиция - процесс, форма и инфраструктура социокультурного наследования, организованные для обеспечения возобновления вложенного содержания, что включает систему моделей наследования, систему представлений (мировоззрение и миропонимание) и институты, обеспечивающие последовательный процесс наследования. В современной культуре, как отмечают М. Мамардашвили и А. Пятигорский, наблюдается «недостаток символизма». Внутри массовых знаковых систем происходит постоянная «десимволизация» символов, превращение символа в знак. Происходит упрощение семиотической структуры культуры (Ю.М. Лотман), нарушается и разрушается память культуры как процесс символической реконструкции прошлого в настоящем и будущем.

Разрушение памяти ведет к социальной амнезии, искусственным вариантам псевдо-традиций, к традиции частичной, «неполной», лишенной устойчивого символического ядра, и далее - к формированию антиподобий и взаимной аннигиляции глубинных идентичностей. Как следствие - замена идентичности инсценировками.

Актуализация проблем памяти связана не только с опасным распадом связи времен, культур и людей, но с нарушением устойчивого баланса триединства времён культуры - прошлого-настоящего-будущего, и как следствие, опасным поворотом социального времени в прошлое (А.А. Зиновьев). С утратой памяти происходит утрата смысла социального бытия людей, будущее культуры сохраняется во времени физическом, но не социокультурном. Память - фундаментальная символическая стратегия устойчивого будущего бытия человека, культуры, социума.


Томилович Людмила Вадимовна, ведущий научный сотрудник, кандидат исторических наук, доцент, Научно-исследовательский інститут памятникоохраннх исследований Министерства культуры Украины

ИСТОРИЧЕСКИЕ УСАДЬБЫ ЦЕНТРАЛЬНОЙ УКРАИНЫ В ИСТОРИИ И КУЛЬТУРЕ ПОЛЬШИ И РОССИИ: НА ПЕРЕСЕЧЕНИИ КУЛЬТУР

Исторические усадьбы - это значительный слой культуры, до последнего времени в Украине мало исследованный и недооцененный. Они представлены значительным разнообразием размеров, стилей, характером застройки. Массовое строительство усадеб началось в Центральной Украине в кон. XVIII в. В этот период эти земли пребывали в составе разных государств - Правобережье в составе Речи Посполитой (и даже после ее разделов и присоединения этой территории к России, 80-90 % шляхты Правобережья были поляками, что отразилось на вкусах и стилистике застройки усадеб), Левобережная - в составе России. Это определило культурное влияние на эти территории и отразилось в особенностях застройки усадеб.

Нам кажется интересным посмотреть на эту проблему с нескольких сторон.

  1. Проследить как уже в XVIII в. Сосуществуют культурные влияния польские и русские в дворцовом и парковом строительстве на территории Центральной Украины. Например, наиболее известные садово-парковые комплексы Правобережной Украины - "Софиевка" в Умани и "Александрия" в Белой Церкви. Первая создавалась преимущественно под влиянием польских образцов, в частности "Аркадии" Радзивиллов, во второй явно прослеживаются подражания парковым композициям Павловского парка.

  2. Какие известные государственные деятели, люди творчества были связаны с историей усадеб Центральной Украины. К примеру, ряд и ныне существующих из них во время южной ссылки посетил А.С.Пушкин - Антополь, Чернятин и др., М.Глинка написал часть знаменитой оперы "Руслан и Людмила" в Качановке, М.Кутузову принадлежало имение Хорошки, видающийся дипломат Игнатьев, подписавший Сан-Стефанский мирный договор, согласно которому Болгария получила независимость, основал усадьбу в Круподеринцах, где и провел последние годы жизни. П.Чайковский был связан родственными и дружественными узами с владельцами усадеб в Браилове и Каменке, где неоднократно и подолгу пребывал и т.д. Не менее заметный след в жизни выдающихся поляков оставили усадьбы Центральной Украины - со Степановкой связаны имена Марии Антонины и Болеслава Щеркевичей - выдающихся деятелей польского театра; в Верховне (которая больше известна как местопребывание О.Бальзака) долгое время служил учителем выдающийся художник Н.Орда, Джозеф Конрад (псевдоним Коженевского) - выдающийся английский писатель польского происхождения родился и вырос в Терехове на Волыни и т.д.

  3. На истории и развитии усадеб Центральной Украины отразился процесс боротьбы за влияние на этой территории между польскими и русскими помещиками и предпринимателями в ХIХ в., особенно во второй его половине. Это прослеживается на примере смены собственников поместий, изменении характера и стилистики застройки усадеб. Так, например, появляются и увеличиваются в количестве и размерах поместья гр. Бахметьева в Восточном Подолье (граф был одним из багатейших сахаропромышленников в России); Ф.Трепова (известного министра внутренних дел, пережившего не одно покушение народников) в Троще на Волыни. При этом польская шляхта в целом натиск выдержала и осталась преобладающей среди помещичьей прослойки (в нач. ХХ в. около 80 % дворянства Правобережной Украины была поляками). Достаточно удачно приспособилась и к послереформенным экономическим условиям - обычно к сельскохозяйственной составляющей деятельности поместий добавилась промышленная - перерабатывающая (производство сахара, спирта и т.д.).


Тульчинский Григорий Львович, Профессор, Доктор философских наук, Засл.деятель науки РФ, Национальный исследовательский Университет Высшая школа экономики - Санкт-Петербург, кафедра прикладной политологии

ПОСТИМПЕРСКИЙ ПОТЕНЦИАЛ: СВЯЗЬ ПРОШЛОГО И НАСТОЯЩЕГО

Польско-российская компаративистика

Историческая и цивилизационная роль империй, потенциал постимперской культуры, факторы его реализации были раскрыты в ряде предыдущих работ. Особый интерес представляет сравнительный анализ различного имперского и постимперского опыта, позволяющий выявить факторы успешной реализации потенциала такого опыта в условиях современного массового информационного общества. Вне всякого сомнения, показательно в этом плане и сравнение исторического опыта Польши и России. Бросаются в глаза два обстоятельства.

Первое связано с историческим прошлым двух стран. Российская империя строилась с идеологическим мессианским посылом «Святой Руси» - формирования и развития универсальной православной державы. Польский имперский импульс никогда не переходил границы понимания Речи Посполитой как части христианского (католического) мира, в чем-то - одного из его форпостов.

Второе обстоятельство характеризует настоящее Польши и России, их самоопределение и позиционирование в современном мире глобализированного экономического, информационного пространства, а в чем-то и политического пространства. Такое самоопределение с неизбежностью связано с фиксацией исторической памяти, обеспечивающей сохранение и выражение уникальной неповторимости польской и российской культур.

В докладе прослеживается связь указанных двух обстоятельств, выявляются особенности содержания уникальности российской и польской культур, связанные с имперским прошлым двух стран, роль долгого развития этих культур в рамках Российской империи. Особое внимание уделяется компонентам культурно-исторического опыта, обеспечивающим предрасположенность к вхождению в современный мир, сохраняя свою уникальность, а также выступающих барьером в этом процессе.


Туманик Екатерина Николаевна, старший научный сотрудник, кандидат исторических наук, Федеральное государственное бюджетное учреждение науки Институт истории Сибирского отделения Российской академии наук, сектор истории второй половины XVI - начала ХХ в.

ПОЛЯКИ В СИБИРИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX ВЕКА: ЭЛЕМЕНТЫ ИМПЕРСКОГО САМОСОЗНАНИЯ

Многонациональная Российская империя была «общим домом» для народов, в нее входивших; представители ее наций ощущали себя не только частицей собственного этноса, но и - кто-то в большей, кто-то в меньшей степени - осознавали свою принадлежность к глобальному имперскому пространству. Это положение, помимо негативных моментов, давало множество преимуществ - кроме расширения общего кругозора индивидуума оно служило мощной основой для осознания своего, личного места в геополитической картине мира, роли родного народа в имперской истории и политике, создания крепкой платформы для культурной интеграции и культурного влияния.

Сибирь в XIX веке являлась мультикультурным регионом и площадкой, где существовали самые благоприятные условия для подобных процессов. И поляки, оказавшиеся за Уралом на государственной службе либо по коммерческим интересам, демонстрировали, как правило, обоснованное имперское самосознание и государственный патриотизм, иногда превосходя в этом отношении даже представителей титульной нации. В данном явлении ни в коем случае нельзя видеть забвение национальных интересов или идейное перерождение - в мировоззрении этих личностей, как правило, широко и разносторонне образованных, в определенном смысле, лучших представителей своей нации, уживалось и имперское, и национальное - и в подобной ситуации нет противоречия, она как нельзя более органична и естественна. Правомерно назвать этот мировоззренческий дуализм культурным феноменом как эпохи, так и Империи в целом. Вполне возможно вывести его основные принципы и черты на примере трех показательных групп (чиновничество, интеллигенция, предприниматели) в свете характеристик как самосознания поляка в Империи, так и соотношения в самосознании этноса имперской и национальной идеологий.

Основой на пути формирования имперского самосознания для всех указанных категорий является этничность и, на данной базе - осмысление себя как части польского народа и места своей родины в Империи. Затем линии цепочек расходятся. Для представителей чиновничества следующим звеном служит Империя (осознание своей роли в имперском государстве), а далее, как логическое продолжение, выбор места службы в Сибири - наиболее активно развивающемся в геополитическом отношении регионе страны (Польша - Империя - Сибирь). К представителям интеллигенции, часто оказывавшимся в Сибири в ссылке, постижение имперской идеи приходит именно после знакомства с миром Азиатской России (Польша - Сибирь - Империя), то же самое касается и предпринимателей, первоначально рассматривавших Сибирь лишь как сферу выгодного вложения капиталов и развития бизнеса. Но, в любом случае, последним звеном, что является общей чертой мировоззренческих ориентиров представителей всех выделенных категорий, стоит назвать выведение не только Российского государства в целом, а также, посредством имперской идеологии, и Польши в качестве части имперского пространства на уровень мировой политики.


Светлана Червонная, Профессор, доктор искусствоведения, штатный профессор Университета имени Николая Коперника в Торуни (Польша) - кафедра этнологии и культурной антропологии Исторического факультета (Отдела исторических наук); главный научный сотрудник Российского института культурологии (Москва); Почетный доктор (Doctor Honoris Causa) Тбилисского Государственного Университета имени Ивана Джавахишвили (Грузия), Почетный доктор (Doctor Honoris Causa) Карачаево-Черкесского Государственного университета (Российская Федерация), Заслуженный деятель искусств Республики Татарстан, академик Академии художественной критики Российской Федерации.

РОССИЯ И ПОЛЬША НА ЗЕМЛЯХ ВОСТОЧНОЙ ПРУССИИ В ГРАНИЦАХ 1945 ГОДА: ВСТРЕЧА, ВОЗРОЖДЕНИЕ КУЛЬТУР ИЛИ „БОРЬБА ЦИВИЛИЗАЦИЙ” И ИХ РАЗРУШЕНИЕ?

Ялтинские и Подсдамские соглашения великих держав определили новые границы в Восточной Европе, в частности, разделение Восточной Пруссии между Россией (СССР) и Польшей (формирующейся как молодое государство „народной демократии” ПНР). Этот „передел” вызвал глубокие тектонические сдвиги не только в политической системе, но и в этнокультурной структуре данного региона. Господствующая здесь более семи столетий германская культура подлежала искоренению, уничтожению или изганию вместе с остатками немецкого населения, пережившего военное нашествие 1945 года. Граница, протянувшаяся по северо-восточной окраине Польши от Бранево до Сувалкии, маркировала новое культурное пограничье между восточно-славянским и западно-славянским миром: между Россией, осваивающей никогда прежде не принадлежавшие российскому государству территории, получившие в 1946 году статус Калининградской области, и Польшей, для которой Варминско-Мазурский край был частью „возвращенной земли” („ziem odzyskanych”), заселяемой переселенцами, главным образом, польскими репатриантами с территорий, присоединенных в 1939 году к Советскому Союзу. Третьим субъектом, которому принадлежала определенная роль в формирующемся на новых началах культурно-политическом соседстве и диалоге была вторгающаяся в данное пограничье своим юго-западным клином Литва, отказавшаяся участвовать в разделах Восточной Пруссии (что само по себе было исключительным фактом и поразительным примером „непослушания” советской республики, воспротивившейся сталинским намерениям включить Кёнигсберг / Крулевец / Каралявичюс в состав Литовской ССР), однако и самим своим присутвиием, и весьма интересными (мало известными современникам) инициативами, в частности, связанными с пробами реанимации древнепрусского этноса, оказавшая существенное влияние на ситуацию в этом регионе. На основе исторических источников, документов, освещающих дипломатию и политику стран-участниц „окончательного” решения восточнопрусской проблемы, и богатой мемуарной литературы (до сих пор больше известной немецкой публике, никогда не переводимой на русский или польский язык и отделенной от наших соотечественников не только языковым барьером, но и практическим отсутсвием такого рода изданий на российском книжном рынке, в российских библиотеках и на русскоязычных сайтах в электронной сети, так что сами переводы фрагментов этой литературы могут стать и для российских, и для польских участников конференции открытием неизвестных страниц драматической истории этого края), а также на основе личных впечатлений, записанных интервью и полевых исследований, проведенных автором на протяжении двух последних десятилетий в Калининградской области, в Вармии, Мазурах и в Сувалкии в Польше (в том числе в Ольштине / Альтенштадт, Элке / Люк, Крутыне и других местах при поддержке и в сотрудничестве с общественной организацией немецкого меньшинства Мазурского края ­- „Die Masurische Gesellschaft“), в докладе проводится сравнительный анализ национальной, демографической, культурной, просветительской, религиозной, реституционной политики в разделенных между Россией и Польшей регионах Восточной Пруссии, сопоставляются результаты реставрации городских архитектурных ансамблей и отдельных памятников (Ольштин - Калининград), выявляются перспективы возрождения немецкой культуры в ее восточнопрусской колыбели, масштабы непоправимого ущерба, ей нанесенного, возможности духовного сближения и примирения народов в объединенной демократической Европе, характеризуется позитивный творческий потенциал современной русской, польской, немецкой и литовской культуры в этом месте их „встречи” и взаимодействия, различия в устойчивых комплексах „исторической памяти” русского, польского, немецкого, литовского народов (в том числе „литовников”, исторически связанных с Прусским государством) и объединенного в общественной организации „Толкмита” (ФРГ) меньшинства людей, именующих себя потомками древних пруссов и считающих Восточную Пруссию своей исторической родиной.


Шибаева Надежда Николаевна, аспирантка кафедры зарубежного искусства СПбГАТИ.

ОТНОШЕНИЕ К ИСТОРИЧЕСКИМ СОБЫТИЯМ В РАЗНЫЕ ПЕРИОДЫ ЖИЗНИ ОБЩЕСТВА: СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ РЕЖИМ В КАРТИНАХ ПОЛЬСКИХ КИНОРЕЖИССЕРОВ ВО ВРЕМЕНА ПОЛЬСКОЙ НАРОДНОЙ РЕСПУБЛИКИ И СОВРЕМЕННОЙ ПОЛЬШИ

Политические решения и их последствия, изменение жизни людей и оценка происходящего - свое мнение по перечисленным вопросам имеет каждый человек в зависимости от убеждений, личной заинтересованности, социальной активности. В официальных источниках приводятся статистические данные. А эмоции, мысли, настроения общества находят свое отражение в произведениях искусства.

Тема социалистического режима поднималась режиссерами польского кино в 1970-е - 1980-е гг, считавших своим долгом высказаться по поводу общественной ситуации, сложившейся в стране. Картины А. Вайды «Человек из мрамора» (1976), «Человек из железа» (1981), «Дантон» (1982), снятый во Франции, франко-американское произведение А. Холланд «Убить священника» (1988) были направлены на обличение политического курса Польской Народной Республики. Режиссеры старшего поколения, являющиеся современниками событий, когда борьба с несвободой объединяла поляков, знали, что их фильмы, дойдя до зрителя, еще больше сплотят людей.

Режиссеры, начавшие творческую деятельность после 1989 года и относящиеся к молодому поколению польских кинематографистов, также обращаются к истории государства, когда у власти находилась социалистическая партия. Их фильмы условно можно разделить на две категории. К первой группе относятся картины, в которых представители правящего класса Польши рушат жизни добропорядочных граждан: «Реверс» (2009) Б. Ланкоша, «Розочка» (2010) Я. Кидава-Блоньского и др. Это мелодраматические фильмы с элементами детектива. Ко второй - сатирические произведения, высмеивающие попытки найти недостатки жизни в современной Польши в несуществующих врагах: «Человек из» (1993) К. Шолайского, «Польско-русская война под бело-красным флагом» (2009) Кс. Жулавского.

С экономическими, политическими, социальными преобразованиями меняется и отношение людей к различным историческим эпохам. То, что подвергалось глубокому анализу и к чему относились серьезно, через некоторое время может стать предметом для остросюжетных и пародийных историй.


Шкрибитько Елена Александровна, Донецкий государственный университет управления, старший преподаватель кафедры украиноведения, кандидат исторических наук

ПОЛЯКИ-БЕЖЕНЦЫ ИЗ ЦАРСТВА ПОЛЬСКОГО НА ТЕРРИТОРИИ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ: ИСТОРИЧЕСКИЕ РЕАЛИИ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

Среди многих проблем, изучаемых в контексте Первой мировой войны, особое место занимает тема беженцев. В то же время ее исследование остается на периферии исторических интересов.

Рассматривая появление беженцев на территории Российской империи отметим, что в годы Первой мировой войны выделилось две волны беженства. Во время первой население прифронтовых районов стихийно покидало зоны военных действий. В мае 1915 г. австро-венгерские войска оккупировали почти всю Галицию, а летом захватили большую часть Царства Польского. Русская армия до сентября 1915 г. отступала. Русское командование, руководствуясь представлениями о том, что противник в опустошенной местности будет испытывать определенные затруднения, способствовало массовому переселению населения на восток.

Сведения о численности польского населения учитывают, в основном, беженцев, нуждающихся в государственных пособиях. Поэтому определить точное их количество невозможно.

Среди беженцев были также русские (обобщенный термин, включавший великорусское, малорусское и белорусское население), латыши, литовцы, сербы, чехи и другие. Архивные документы свидетельствуют, что поляки по численности уступали только русским.

Забота о многочисленных беженцах стала вопросом государственной важности для правительства Российской империи. Организация помощи была утверждена законодательно и контролировалась МВД. Помощь беженцам из западных губерний страны оказывали и существующие земские общественные организации. Был создан руководящий орган - Отдел по устройству беженцев.

В целом, беженство приняло такие масштабы, к которым власти не были готовы. Первоначальные меры по оказанию полякам помощи имели локальный характер. Постепенно был разработан конкретный план действий.

Особенно важна была забота о детях (устройство яслей-приютов для сирот и детей, потерявших родителей). Приюты-распределители открылись в Москве, Киеве, Могилеве и других городах, а их учредителями выступили национальные польские организации. Созданный справочный подотдел помогал беженцам разыскивать оставшихся или потерявшихся членов их семей.

Среди прибывших в российские губернии поляков были и трудоспособные, которые могли жить без пособий. Поэтому в сентябре 1915 г. в Москве открыли Всероссийское бюро труда при Отделе по устройству беженцев. В социальном отношении беженцы были крестьянами, чернорабочими и служащими (инженеры, техники, банкиры, бухгалтера).

Таким образом, отступление российских войск летом 1915 г. спровоцировало переселение поляков с территории Царства Польского вглубь Российской империи. Значительную помощь беженцам оказали государственные и общественные организации.


Шумский Игорь Иванович, кандидат исторических наук, доцент кафедры истории Нового и Новейшего времени, Белорусский государственный университет

РОЛЬ ПОЛЬСКО-РОССИЙСКОГО ПРОТИВОСТОЯНИЯ В ПРОЦЕССЕ ФОРМИРОВАНИЯ БЕЛОРУССКОГО ЭТНОСА, КУЛЬТУРЫ И ГОСУДАРСТВЕННОСТИ

(Sukces czy porażka? Bełaruś mędzy Rosią a Polska)

Истоки российско-польского противостояния лежат в религиозном факторе: принятие православия в древнерусском государстве и католицизма в Великом княжестве Литовском. Процесс польско-католической экспансии на русские земли ВКЛ привел к формированию в 1569 г. Речи Посполитой.

Брестская церковная уния (1596 г.) позволила консолидировать религиозный состав населения Речи Посполитой и усилить влияние католической церкви. Таким образом, в период Средневековья и раннего Нового времени российско-польское соперничество воплощалось в противостоянии православия и католицизма. Это и определило особенности формирования белорусской этнической ментальности и культуры.

Формирование Петром I Российской империи привело к усилению натиска на ослабленную межусобицами шляхетско-аристократическую республику Речь Посполитую и включению земель бывшего древнерусского государства в состав империи.

Наличие на землях бывшего ВКЛ государственных структур Речи Посполитой и затем Российской империи привело к реализации этнокультурных процессов, поочередной полонизации и русификации автохтонного населения. В 1839 г. произошла отмена Брестской церковной унии, которая вернула население под контроль православной церкви.

На фоне противостояния великороссийской и польской национальных идей создавалась идеология белорусской нации. Толчком к появлению белорусской государственности стала Первая мировая война, в условиях которой обострился национальный вопрос. Реализация принципа права нации на самоопределение привела к провозглашению в 1918 г. прозападной Белорусской Народной Республики, а в 1919 г. - пророссийской Белорусской советской социалистической республики.

По итогам советско-польской войны в результате Рижского мирного договора 1921 г. Беларусь была разделена между Польшей и Россией. На территории Советской России была образована БССР, которая позже была территориально укрупнена в 1924 г., 1926 г. за счет территории РСФСР. А в границах Второй Речи Посполитой появились так называемые «kresy wschodne», населенные в том числе белорусским национальным меньшинством.

Пакт Молотова-Риббентропа и начало Второй мировой войны обеспечили не только ликвидацию польского государства, что является успехом российского фактора в западном направлении, но и позволили максимально включить в состав БССР территории, населенные преимущественно белорусским этносом. Вместе с тем, Беларусь не была самостоятельным субъектом и не рассматривалась как конечная цель российско-польского противостояния, поэтому ее территории всегда выступали в качестве разменной монеты во внешнеполитическом торге советского государства: уже в ноябре 1939 г. Виленский край был передан Литве, а в 1946 г. Белостоцкая область возвращена Польше.

После распада Советского Союза в независимой Беларуси активизировалась борьба между польским и российским государствами за преобладание в экономической, политической и культурной жизни.

Однако с момента вступления Польши в Европейский Союз, она утрачивает полученное в 1990-ые годы влияние на Беларусь. Рост внешнеполитической активности Российской Федерации в начале XXI в. приводит к укреплению влияния российского фактора в Беларуси, который воплощается в структурах белорусско-российского Союзного государства и Таможенного союза.

Таким образом, возникновение белорусского этноса, белорусской культуры, белорусского государства является итогом многовекового противостояния Российской империи и Польского империализма.


Шунков Александр Викторович, кандидат филологических наук, доцент, Кемеровский государственный университет культуры и искусств, кафедра литературы и русского языка

ЛАГЕРНАЯ ТЕМА В ПОЛЬСКОЙ БЕЛЛЕТРИСТИКЕ XIX ВЕКА

(Шимон Токаржевский и его повести о сибирской каторге)

Имя польского писателя, дважды отбывавшего каторгу в Сибири, Шимона Токаржевского (1823-1890) для современной читательской аудитории стало известно совсем недавно. В 2007г. в Кемерово были опубликованы восемь его повестей, написанных после возвращения из сибирской каторги. Как отмечают издатели повестей Ш. Токаржевского, в России - это первый полный перевод книг польского литератора и общественного деятеля XIX века. В самой же Польше сочинения писателя последний раз были изданы в первом десятилетии XX века.

Сегодня интерес к творчеству Ш. Токаржевского объясняется несколькими причинами - это и вполне обоснованным желанием восстановления имени писателя в истории литературы, и в то же время стремлением сотворить романтический образ борца за свободу Польши.

С нашей точки зрения, сейчас необходимо обозначить то направление в исследовании творчества Ш Токаржевского, которое позволит обратить внимание на различные аспекты поэтики его творчества (мотивный комплекс, особенности повествования, жанровое и стилевое своеобразие). С этой стороны, если посмотреть на литературное наследие Токаржевского, представленное в сибирском издании, то оно не может не привлечь внимание литературоведов по одной главной причине. В истории русской литературы условно выделяемая «лагерная проза» традиционно ассоциируется с именами писателей XIX-XX вв., чье творчество вписывается в «каторжную/лагерную» традицию, начатая с Ф.М. Достоевским, продолженная затем в конце XIXв. А.П. Чеховым, а в XXв. - В.Т. Шаламовым, А.И. Солженицыным.

Включение в этот писательский ряд имени Ш. Токаржевского - единственно верный путь в осмыслении и изучении наследия автора. Все восемь повестей Ш. Токаржевского, художественно-документальные по своей природе, объединяет одна общая тема - это изображение сибирской каторги, мира каторжан, в чем собственно и заключается ценность и значимость этих повестей в польской литературе, для которой тема Сибири также явилась одной из знаковых страниц ее истории.

Отметим также, что кроме имени Ш. Токаржевского в польской литературе существует своя художественно-документальная традиция в изображении каторги, представленная именами писателей Юльяна Сабинского, Винцентия Мигурского, Агатона Гиллера, Юстыньяна Ручиньского. Сочинения названных деятелей польского освободительного движения и политических ссыльных первой половины XIX в. впервые были переведены на русский язык и изданы в 2009 г. в Иркутске проф. Б.С. Шостаковичем. Приведенные примеры изданных в первом десятилетии ХХI в. мемуаров и дневников ссыльных поляков являются убедительным фактом восстановления исторического прошлого обоих народов, требующего своего изучения как историками, краеведами, так и литературоведами.

Тема каторги, столь детально раскрытая в мемуарах польских писателей, неизменно настраивает любого читателя на ожидание описания физических и душевных мучений, пережитыми ссыльными. Однако мемуары ценны еще и тем, что дают возможность проникнуть в особый мир культуры, который воспринимается и оценивается человеком, далеким от традиций народа, окружавшего его. Помимо описаний каторжных работ, наказаний и унижений, ужасного быта каторжан, нравственного оскудения и морального одичания человека мемуары дают возможность увидеть национальный мир глазами постороннего. Поэтому мемуары, сколь не были бы они трагичны по событиям, изображенным в них, являются еще и интересными с позиции культурологической - дают возможность увидеть несовпадение разных точек зрения в понимании одного и того же факта, явления представителями разных культур.


Ущаповская Елена Николаевна, кандидат искусствоведения, преподаватель кафедры украиноведения Донецкого государственного университета управления (Украина)

СОЦИОКУЛЬТУРНАЯ ПРАКТИКА ПОЛЬСКОЙ ДИАСПОРЫ

В КОНТЕКСТЕ РЕГИОНИКИ ДОНЕЦКОГО КРАЯ

Специфика региональной культуры Донецкого края формировалась в многоэтапном процессе колонизации и локализации определенных общественных практик, носителями которых выступают территориальные общины. Одной из крупных общин в Донбассе является польская диаспора, а примером её общественных практик служат проекты «Общества польской культуры “Полония” (фестиваль «Польская осень в Диком поле», Полонийный фестиваль театров малых форм «Без границ» и т. п.). Их проведение осуществляется при содействии консульства Республики Польша в г. Харькове и освещается в региональной периодике.

Подобные проекты формируют культурное пространство региона, дополняя пространства географическое и архитектурное, созданные при помощи материальных носителей. В триединстве они образуют, так называемые, «места памяти» [1], которые являются элементами коллективной памяти и идентифицируют определенную группу.

К одной из форм ретрансляции «мест памяти» можно отнести и фестиваль «Польская осень в Диком поле», который проводится в Добропольском районе Донецкой области. Название выбрано не случайно, так как первые поселения поляков на землях Дикого поля относятся к XIX веку. На сегодняшний день в районе проживает более ста человек, сохранивших польские корни. Благодаря братьям Батицким, которые являются авторами проекта, 17 сентября 2011 года в с. Каменка Добропольского района состоялся уже IV региональный фестиваль с участием полонийных творческих коллективов Донецкой и Днепропетровской области.

Как известно, феномен коллективной или культурной памяти включает в себя и «память вещей» из повседневного быта [2, с. 20]. Именно поэтому в фестивале, кроме творчества различных коллективов (детский театр «Зивоний когатик», художественный коллектив «Адавель», фольклорный коллектив «Сергиянка», сводный хор «SIGNUM», народный коллектив «Созвездие») и работ отдельных художников (Ю. Карманца, М. Черного), была представлена выставка предметов польского быта. В частности, куклы-мотанки М. Гайдук можно рассматривать как обращение индивидуальной памяти автора к памяти группы.

Таким образом, подобные проекты способствуют как реконструкции собственного прошлого, так и стабилизации идентичности польской диаспоры в контексте регионики Донецкого края.

  1. Nora Pierre, Scwan Gesine, Traba Robert. Czy Europa istnieje? // Gazeta wyborcza [Электронный ресурс]. - Режим доступа: http://wyborcza.pl/1,76842,4381316.html.

  2. Assmann J. Das kulturelle Gedächtnis: Schrift, Erinnerung und politische Identität in frühen Hochkulturen. - München, 1992.

  3. Добропольский район. Фестиваль «Польская осень в Диком поле» прошёл в Камянке [Электронный ресурс]. - Режим доступа: http://dnl.dn.ua/index.php/ukraine-world/index.php.


Фалькович Светлана Михайловна, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института славяноведения Российской Академии наук.

ПОЛЯКИ В СЕРДЦЕ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ: УЧАСТИЕ В ЭКОНОМИЧЕСКОЙ, ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ, КУЛЬТУРНОЙ И НАУЧНОЙ ЖИЗНИ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА.

Столица Империи привлекала активную часть ее польского населения широкими возможностями. Ряд поляков занимали здесь высокие посты. В столичных вузах обучались польские студенты, преподавали профессора-поляки. Огромная польская колония имела свои костелы, школы, общественные организации. Среди польских жителей столицы были крупные предприниматели, инженеры, врачи, юристы. Поляки внесли вклад в строительство и архитектуру города, в создание системы воздухоплавания. Они сыграли роль в его культурной жизни - в области музыки и театрального, в т.ч. балетного, искусства. Общественно-политическая деятельность поляков нашла проявление в работе Польского коло в Государственной Думе, в сотрудничестве с партией кадетов. Польские революционеры на петербургской арене сотрудничали с петрашевцами, народовольцами, русскими социал-демократами.


Хренов Николай Андреевич, Государственный институт искусствознания, Зам. директора по науке, доктор философских наук, Профессор

«ОТТЕПЕЛЬ» В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ РУБЕЖА ХУШ - Х1Х ВЕКОВ В ОЦЕНКАХ КНЯЗЯ А. ЧАРТОРЫЙСКОГО.

В докладе будет освещаться вопрос об одном из противоречий в российской истории, связанном с имперским комплексом. Эта история развертывается в соответствии с циклической логикой. В ней то утверждается имперское начало, о чем свидетельствует распространение России в мировом пространстве, то имеет место ломка имперских структур и стремление к либерализации. С середины ХХ века это стремление к либерализации в нашей литературе обозначается как «оттепель». Но в истории России подобные ситуации возникали всякий раз, как только в сознании правящей элиты пробуждался либеральный комплекс. Аналогичная ситуация произошла на рубеже ХУШ веков в эпоху Александра 1. Такая же ситуация имела место в начале ХХ века. И уже Д. Мережковский в начале ХХ века для ее обозначения использовал понятие «оттепели», намного опередив использование термина, предложенного позднее И. Эренбургом. Для освещения александровской «оттепели» или «весны», как воспринимали эту эпоху историки Х1Х века, мы обратились к уникальному источнику - мемуарам польского патриота и либерала - князя Адама Чарторыйского. Несмотря на существование в тот период напряжения во взаимоотношениях между поляками и русскими, возникшего в результате третьего передела Польши и присоединения ее к российской империи, князь А. Чарторыйский сделал в Петербурге блестящую карьеру. Он был приближен к императору Александру 1 и занял пост министра иностранных дел российской империи. Его мемуары позволяют воссоздать атмосферу пробуждения либерального духа в среде российской элиты. Князь А. Чарторыйский, как и его окружение, много сделали для того, чтобы либеральное начало победило. Намечались серьезные реформы, призванные институционализировать либеральные проекты. Ведь с этим была связана судьба Польши, обретение ею утраченной самостоятельности, на что надеялся князь Адам. Единомышленником А. Чарторыйского оказался и сам император Александр 1, приблизивший князя к себе и бывший с ним предельно откровенным. Мемуары А. Чарторыйского позволяют также осознать причины захлебнувшихся политических реформ в России. Рубеж ХУШ - Х1Х веков свидетельствует, как знакомое по началу ХХ1 века поражение либерализма в посттоталитарной России имело место значительно раньше. И оно всегда будет иметь место в истории России, пока она продолжает культивировать имперский комплекс. В результате возникающей вследствие предпринимающихся попыток либерализации России смуты все, как всегда, заканчивается макиавеллизмом - приходом к власти нового харизматического политического лидера, выражающего имперский комплекс в еще более гипертрофированных формах, чем это было до реформ.


1 Общий обзор деятельности Министерства внутренних дел за время царствования императора Александра III. СПб. 1902. С. 202.


2 Procesy akulturacji/asymilacji na pograniczu polsko-niemieckim w XIX i XX wieku. red. W. Molik. R. Traba. Poznań. 1999. S. 102-106.


3 Казанские губернские ведомости. 1863. Дополнение к №5.

4 Казанские губернские ведомости. 1863. №48.

5 Национальный архив Республики Татрстан. Ф. 1. Оп. 2. Д. 1886. Л. 1-2.

6 Там же. Л. 63.

7 Устрялов Н.Г. Русская история. - СПб., 1849. - Ч. 1. - С. 300.

8 Там же. - С. 299.

9 Устрялов Н.Г. Русская история. - СПб., 1837. - Ч. 2. - С. 300, 352.

10 Устрялов Н.Г. Русская история. - СПб., 1849. - Ч. 1. - С. 299.

11 Устрялов Н.Г. Русская история. - СПб., 1849. - Ч. 1. - С. 300.

102



скачать файл | источник
просмотреть