obwest.ru

20.01.18
[1]
переходы:42

скачать файл
Только боги знают

Только боги знают



Белый песок. Белое небо. Черная, маслянистая вода. Три шага - волна, рисует узор, смывает в нескончаемый океан, окатывает ленивыми брызгами.

Ничего, кроме песка и океана. Ни тепла, ни холода. Ни имени, ни памяти. Только шаги, волны, вязь узоров на песке.

Он останавливается, оглядывает темную и светлую половины бесконечности, силится вспомнить: кто, зачем? Волны шепчут: дальше, дальше. Он идет по кромке прибоя. Вглядывается вдаль, прислушивается… кажется, сейчас он найдет, сейчас услышит: ту-дум, ту-дум…

Волна шуршит под ногами, стирает следы. Не вспомнить, в какую сторону шел. Берег пуст и одинаков, насколько хватает глаз.

Он снова идет, считая шаги: один, второй, третий - волна. Один, второй…



***

- Проснись, Грыт! Пора привал! - крикнул Колчан, закутанный в заиндевелые меха по самые глаза.

Грыт тряхнул головой, отгоняя привычный морок: эту картину он видел во сне и грезил ею наяву, сколько себя помнил, то есть двадцать два года. Ветер пел тоскливые песни в ущелье, пробирался острыми когтями под волчью доху, пытался столкнуть вниз. Жмурясь, Грыт оглядел четырех идущих вслед за ним торговцев с яками под уздцы, полдюжины скукоженых фигурок налегке, замыкающего остатки каравана Бочку. Ослепительно белели склоны и пики. Справа нависала скала, снег едва прикрывал широкий карниз: как раз разойтись двум якам.

- Какой привал, - буркнул Грыт. - До заката три часа.

Колчан пожал плечами:

- Нурша-бей говорит, сегодня они дальше не пойдут. Люди устали, яки устали.

Грыт еще раз обернулся, встретился взглядом с купцом. Тот смотрел прямо, с вызовом. Теперь Грыт пожал плечами.

- Привал так привал. Мне-то все равно, где сдохнуть.

Он почти не лукавил. За шесть недель пути по Грозовым Горам от каравана осталось меньше четверти людей, из двадцати охранников - они трое, а сам он подхватил ледяную жабу: она ворочалась в груди, мешая дышать, драла горло и заставляла кашлять кровью. Проводник сорвался со скалы, удирая от ирбиса, пять дней назад, и никто ни из купцов, ни из воинов не знал дороги до Башни Заката. Вести караван выпало ему, как самому старшему и самому удачливому из бойцов… вот он и шел на запад, ориентируясь на едва угадываемые следы прошлых караванов и странное, беспорядочно блуждающее меж облаков солнце. А еще - на уверенность в том, что на этот раз он придет туда, куда надо.

«Идеши на запад солнца, видевши свет вечерний…» - где-то далеко, когда-то давно слышанное песнопение жрецов бога-одиночества тоскливо тянулось на двух нотах, поднывая ветру. Чем ближе он подходил к башне Хозяйки Ветров, тем мельче и глупее казалась цель, что вела его все двадцать два года: вспомнить. Назваться своим именем, а не собачьей кличкой.

Грыт усмехнулся: надо было вовремя остановиться, смириться. Радоваться тому, что имеешь - ведь было все, и почет, и богатство, и дом, который он мог назвать своим. Было все, кроме памяти.

Пустые мысли. Вот он, путь - позади. И вот он, конец пути - в одном дневном переходе, за тем пиком. А не будет ли конец подобен началу, знают лишь боги.

- Остановимся под той скалой. - Грыт указал на большую выемку, почти пещеру, примерно в получасе пути.

Колчан кивнул, купцы промолчали. Грыт пошел вперед, прислушиваясь к шорохам и принюхиваясь к ледяному ветру: все же сдохнуть в двух шагах от цели было бы досадно. Перед внутренним взором его вставали картины прошлого. С самого первого мига, как он осознал себя двадцать два года назад.



***

- Грыт! - кто-то хрипло орет над ухом, выдергивая из сна. К ребрам летит окованный медью сапог. - Ун гер лошым!

Страшно! Руки скованы, тело едва слушается. Ни имени, ни места, ничего - вместо памяти провал. Но думать некогда, надо действовать.

Он вскакивает, перекатывается под ноги орущему, сбивает на песок, хватает за шею. Узкие глаза врага выпучиваются, козлиная борода топорщится, коричневое лицо, под цвет песка, изумленно корежится. Кто-то кричит рядом: удивление, опасность, незнакомый гортанный язык. Он снова перекатывается, закрываясь пойманным… надсмотрщиком? воином? Короткий меч дрянного железа на поясе, грубый кожаный нагрудник, рубаха и высокая шапка светлого полотна… Он привычно отмечает детали, но вместо названия народа - пустота. Вместо привычного - привычного? - сильного и здорового тела - истощенная развалина. Кости ломит, связки трещат от малейшего усилия. Шею трет и печет металл, на стертых до мяса запястьях тоже металл. Дрянное дешевое железо в пятнах крови и ржавчины.

- Кто ты? - рычит он пересохшим горлом в ухо ошалевшему воину. - Где?

Тот мотает головой и пытается выхватить меч, неумело тыча локтем и дрыгая ногами. Легкий нажим на ключицу, воин скрючивается и замирает от боли.

Он оглядывается. Полтора десятка таких же узкоглазых бегут к нему вдоль каравана: косматые кривоногие лошаденки, вереница истощенных рабов, нанизанных кандалами на одну веревку.

- Грыт! - орет ближайший воин, с медными бляшками на доспехе и рыжим хвостом на шапке, потрясая таким же дрянным мечом. - Тхам абу!

В тоне ни намека на страх, ни намека на переговоры. Он удивляется: его не боятся? Встает, сжимая плечо пойманного. Спиной к пустыне. Пятится. Пленник подергивается от боли, скулит. Вырваться не пытается.

- Кто такие? - кричит… сержанту? десятнику? вожаку?

Вожак строит зверскую рожу, невнятно рычит и тычет мечом в сторону неопрятной груды в самом хвосте короткого каравана. Отбросы? Он вглядывается: нет - избитый кнутом мертвый раб. Откуда-то изнутри поднимается смех. Он не понимает, чего тут забавного, но ничего не может поделать: смеется отрывисто, словно лает. Дергает рукой в неприличном жесте. Слышится металлический лязг.

Работорговцы? разбойники? кочевники? останавливаются, разражаются гневными воплями, о чем-то спорят между собой. Лежащие вповалку на песке рабы поднимают головы в удивлении.

Он резко замолкает и смотрит на свою руку: на костлявой кисти с обломанными ногтями и потрескавшейся коричневой кожей болтается грубо заклепанный браслет и обрывок цепи. А сама рука дрожит. Пустыня дрожит, подергивается туманом, солнце приближается, печет. Только почему-то оно темное, солнце. И вокруг темно… А кочевники снова орут.



Второй раз он очнулся не рабом, а воином: по закону степи убивший воина раб занимал его место. Племя должно жить.

От убитого врага ему достались косматая ленивая лошадь, меч, дырявая йорта и две высохшие, кривоногие жены. И имя Грыт - отбросы, падаль. Поначалу соплеменники косились и посмеивались над «великим воином с грозным именем», но успокоились и приняли за своего, когда он сломал двоим руки, а третьему отсек ухо его же ножом.

Грыт быстро выучил язык кочевников, но своего родного так и не вспомнил. Он не вспомнил ничего. На месте примерно тридцати лет - точнее возраста бывшего раба никто не знал - была вязкая, тоскливая пустота. Ему упорно казалось, что он - вовсе не он, и новые соплеменники подтверждали: до того утра безымянный раб из далекой западной земли не мог не то что убить голыми руками воина, а прихлопнуть мухи.

После рабства и кочевья были храм и арена. Жрецы Темного Хсы явились за ним, прослышав о сильном удачливом воине. В сердце степной страны Тмерла-хен, меж пяти холмов, Грыт убивал во славу бога пленных воинов, хищных кошлотов и поевших дикого кха-бриша бешеных жеребцов. К первым двум женам добавились еще десять юных, гладких и таких же кривоногих, дырявую йорту сменил шатер из шерсти белых кобылиц и вышитые ковры. Вместо дрянного меча он убивал голыми руками и чем подвернется: камнем, веревкой, осколком кости или сухой веткой. А кочевники вокруг утоптанной и политой кровью земляной площадки четыре раза за луну радостно орали: «Тмерла!».

На исходе первого лета при храме Хсы ему первый раз приснился сон…



Девочка с рыжими косичками играет в мяч. Подбрасывает его, ловит, смеется. Мальчик босой ногой чертит узор. Волна смывает линии. Мальчик снова рисует.

Песчаный замок рассыпается, оплывает. Смоляные волны подмывают стены. Фигурки из веточек тонут в белом песке.

Мальчик оборачивается, смотрит на девочку и на мячик. Просит:

- Давай вместе.

- Нет. Это мое.

Она держит прозрачный мяч на ладони. Внутри него игрушечный человечек упирается в стенки, силится выбраться. Колотит крохотными кулаками, раскрывает рот.

- Я тоже хочу игрушку.

Мальчик протягивает руку к шарику. Девочка отступает на шаг и указывает вдаль:

- Вон твоя.

Там, по границе черного и белого, бежит человечек. Спотыкается, поднимается и снова бежит. Размахивает руками, торопится.

- Это неправильная игрушка. - Мальчик с укоризной смотрит на девочку.

- Ты сам её такой сделал.

Девочка улыбается и снова подкидывает мяч.

Человечек уже близко. Девушка, совсем не похожа на игрушку. Её ноги изранены, по щекам текут слезы, черные волосы спутаны. Теперь она еле бредет, увязая в песке.

- Зачем ты здесь? - Мальчик заступает ей дорогу. - Тебе здесь нечего делать.

Девочка с косичками смеется. Шарик в её руках бьется, но она держит крепко.

- Отпусти! - Сиреневые глаза гостьи прикованы к игрушке.

- Поздно, - отвечает девочка с косичками.

Мальчик отходит в сторону, кивает.

- Вот, смотри. - Гостья разжимает кулак, прижатый к груди. В её ладони маленький кусочек солнца. Яркий, живой, трепещущий. - Оно ещё бьется.

- Отсюда нельзя вернуться.

Девочка качает головой и подбрасывает мяч. Он на миг зависает в воздухе, падает на песок, растет, тает. Игрушечный человек из мячика остается растеряно стоять на белом берегу.

- Он вернется! - требует гостья. - Я не уйду без него!



На следующий день глыба песчаника с едва намеченными контурами всадника засмеялась голосом рыжеволосого мальчика.

«Ты мой», - сказал Темный Хсы.

«Поиграем?» - спросила Светлая Райна.

«Кто я? Откуда? Зачем?» - пустота внутри головы болела и тянула прочь, на поиски правды. Ни ласки жен, ни холодный кам из кобыльего молока не смогли отвлечь его от желания немедленно идти... куда? Он сам пока не знал. Знал только, что во что бы то ни стало вспомнит, кто он есть. Старшая жена глянула, как он собирает походную суму, заплетает жесткие пегие волосы в простую косу и, причитая о проклятье тоски, побежала за жрецом.

- Кто я? - потребовал у старика ответа Грыт.

-Ты отмечен богом! - ответил жрец.

- Как мое имя?

- Это все ветер, - пробормотал жрец, брызгая на него смесью шакальей крови и полынного отвара. - Снова Хозяйка тоскует… твое имя Грыт!

- Откуда я? - не отставал Грыт.

- Ты понесешь пламя Хсы в проклятую землю Драконов. В тебе воплотится Он!

Он отвернулся от старика, забрал суму и меч. Проклятая земля Драконов ждала его.

Так начался его путь к Хозяйке Ветров, только сам Грыт еще не догадывался об этом.



По дороге в землю Драконов, Хмирну, Грыт думал. Странное, тяжелое занятие. От дум голова болела, кружилась, а из жухлых осенних трав и жгучих песков пустыни Кыр, что отделяет Тмерла-хен от Хмирны, вырастали миражи. То широкая река лениво катила волны среди зеленых холмов, то возносил розовые стены родной город, название которого вертелось на языке, но не хотело звучать. То ухмылялись пустыми окнами заброшенные дома, то девушка с ночными, звездными глазами кружилась в безмолвном танце и улыбалась призывно. А ночами снились сны, которых он не мог вспомнить. Проснувшись, он лежал неподвижно, удивляясь слезам на щеках: Грыт не умел плакать.

Пустыню он перешел легко. Ему повезло догнать длинный, от горизонта до горизонта, богатый караван. Его взяли младшим погонщиком верблюдов и заплатили на границе Хмирны четыре монеты. Квадратные, с дыркой посреди, они упали в ладонь теплыми, пахнущими дальними странами и надеждой… он не стал их тратить, а повесил на шнурок под рубаху.

В первом же городе Грыту указали на дом мага.

- Я не смогу тебе помочь, - отмахнулся от него широким желтым рукавом узкоглазый мудрец. - Боги забрали у тебя память, а кто я такой, чтобы спорить с богами? Иди, живи мирно и почитай царя Дракона.

Грыт послушался.

В шумном портовом Ли Тао он прожил три года. Нанимался грузчиком, дрался на потеху матросам, носил закрытые портшезы чиновников и фарфорово-кукольных дам. Чашка риса и кусок рыбы доставались ему тяжело: узкоглазые не жаловали чужаков, а Грыт не сошел бы за хмирца даже в темноте. Слишком высокий, длинноносый, с острым лицом и блекло-серыми глазами. К тому же нескладный, болезненно тощий и покрытый шрамами от плетей: те лет тридцать, что он не помнил, явно не были легкими и сытыми. Зато жизнь в Хмирне была спокойной. Пятирогий не смеялся, чиновникам Драконов не было дела до нищего работяги, сны почти не снились. Пока в портовом кабаке он не услышал матросскую байку об оракуле Сожженной Долины, что на восходе солнца, за морем.

«…и черной вишни лепестки покроют вешние холмы, укажут путь сквозь пепел лет…»

Выпив рисовой водки, он забыл о случайном разговоре. Но пустота внутри не забыла.



Белый песок. Черная вода. Знакомый звук, ровное биение. То, что он потерял. Вот оно, в тонких девичьих руках.

Он тянется к кусочку света, тому, что стучит. Хочет коснуться ладоней. Руки проходят насквозь. Он поднимает взгляд.

- Это тебе. - В ее глазах свет: синий, лиловый, золотой. - Возьми.

Маленькие ладони поднимают комочек. Снова тепло, звук отдается внутри: ту-дум. Ту-дум.

- Помнишь, ты обещал, что оно будет биться, пока я хочу?

Нет, он не помнит. Не знает, кто перед ним. Только хочет чувствовать тепло. Слышать биение. Он снова пытается дотронуться до этого теплого, цветного. Поднимает руку, тянется… останавливает ладонь там, где горячо.

- Кто?

Он ищет слово, ищет имя. Девушка молчит. Из глаз ее капают слезы.

Волна набегает на песок, шуршит: шу…

Под его ладонью - живое, бьется. Горячее. Нужное. Его.

Черное и белое касаются друг друга: шу, шу. Волны набегают на песок: шу... Хорошо. Тепло.

Губы. Шепот. Имя. Она шепчет? Имя? Его имя?

- Пожалуйста… возьми! - она протягивает ему то, что бьется.

Слезы. Горячо. Больно.

- Ты помнишь меня? Вот, видишь? Это твое.

Горячее и стучащее из её рук - должно быть здесь. Внутри. Там, куда она кладет.

Больно!



Новый сон снова погнал в путь: она, единственная и любимая, позвала его по имени…

Казалось, вот сейчас он вспомнит, услышит имя в шуме волн или случайном разговоре. Нужно только пройти еще немного, еще чуть поискать. В следующем городе непременно найдется девушка с сиреневыми глазами, а следующий прорицатель поведает истину. Но ни оракул Сожженной долины, ни Мертвый Дух Карум, ни царица-пророчица Сирен не смогли вернуть ему память: никто не хотел спорить с богами.

Грыт все шел. Страна сменяла страну, легенда - легенду. Он устал от новых наречий, новых лиц, новых городов. Он хотел покоя. И однажды нашел его.



***

- Халва, лучшая в Сашмире халва! Всего два динга, и жизнь ваша станет сладкой! - разорялся на весь базар торговец в полосатом халате, упорно глядя мимо Грыта. Потрепанный воин с мечом в дешевых ножнах и тощей сумой за плечами не казался ему достойным покупателем, но и прогнать его он не решался. А тот никак не мог отойти: халвы хотелось до дрожи.

- Эй, вольный, - раздался насмешливый женский голос совсем рядом. - Хочешь сладкой жизни?

Грыт обернулся, догадавшись, что вольным, то есть наемником, назвали его. Из богатых носилок выглядывала толстушка не первой молодости, но с удивительно светлой и заразительной улыбкой. Грыт улыбнулся в ответ и развел руками:

- Сто лет не ел халвы, сиятельная шера.

- И купить не на что? - вопрос не требовал ответа: толстушка уже кинула серебряный торговцу. - Угощайся во славу Светлой, вольный.

- Благодарю, сиятельная, - поклонился Грыт. - Ваша доброта согрела мне сердце. Не побрезгуйте и вы скромным даром.

Он сунул руку за пазуху, нащупал в потайном кармане кругляш помельче и протянул ей на открытой ладони. Торговец поперхнулся на полуслове, разглядев синюю жемчужину из залива Сирен, и шепотом проклял шиса, помешавшего ему поймать удачу. А толстушка неторопливо взяла драгоценность двумя пальчиками, одобрительно поцокала языком.

- Живой жемчуг… поистине сегодня благословенный Светлой день!

Грыт еще раз поклонился и протянул руку к халве. Толстушка засмеялась.

- Берите сласти и проводите меня до таверны. Халва без чая, что лук без тетивы.

Так Грыт познакомился с Басьмой, магичкой, не признающей скуки и обыденности. За чайником превосходного хмирского чая и коробкой халвы он рассказал ей о поисках, путешествиях, и туманных предсказаниях. В той же таверне он наконец услышал легенду о Хозяйке Ветров.

- Только она, - качала головой Басьма, выслушав историю длиной в девятнадцать лет и две трети континента, уместившуюся между двумя чашками чая. - Сумасшедшая старуха, единственный стоящий маг разума на всю империю. Может, она решится поспорить с богами. Хотя, если тебе не помог Мертвый Дух Карум…

Басьма замолкла, а Грыт подумал, что она права, вряд ли сумасшедшая старуха сможет вернуть ему память. Но все равно попросил:

- Расскажи, кто она?

- Легенда. Старая и страшная легенда. - Басьма заговорила напевно, подражая бродячим сказителям. - Давным-давно в одном королевстве жила принцесса-колдунья. Душа ее была из двух половин, светлой и темной. Любил её ученик чародея, но не замечала его принцесса. Тогда похитил он половину ее души и вложил в обручальный браслет. Но ошибся: взял не темную половину, а светлую. В ярости наслала принцесса на вора, укравшего её свет и радость, ураган с молниями, и сожгла его, а с ним обручальный браслет и половину города. Стала на месте домов яма круглая, как луна. Заплакала тогда колдунья, и заплакали тучи, и наполнили яму водой черной, как колдовство, красной, как кровь, и золотой, как свет. А потом призвала она ветры и улетела на закат, за орочьи пустыни, за безымянные горы. На самом холодном пике построила она Башню Заката и поселилась там, потому что темная половина души ее холодна, как лед. Но иногда тоскует колдунья, прилетает в людские земли, ищет светлую половину души и плачет. Тогда случаются бури, ливни и наводнения. А иногда гневается на ученика чародея, и тогда гремят грозы и ураганы проносятся по городам и селам.

На миг Басьма замолкла, и в таверне повисла тишина: все немногочисленные посетители с серьезными и испуганными лицами слушали легенду.

- С тех пор горы те зовутся Грозовыми, потому что грозы и бури поселились там, рядом с колдуньей, - продолжила Басьма. - И никто не знает имени Хозяйки Ветров: как отрекся король от злой сестры своей, так и позабыли все ее имя, и стерлось оно из летописей. И никто не живет в Грозовых горах, кроме слуг Хозяйки. Лишь раз в год, в конце весны, идет за Дремлинский хребет, через Орочьи Пустоши и Перевал Забвения караван с дарами из окрестных королевств, умилостивить страшную колдунью, чтобы не насылала она бедствий на невинных людей.

Басьма потянулась к чашке, а Грыт понял, что дрожит от холода. Легенда о погибшей половине души отозвалась в нем болью и тоской, словно у него украли свет и счастье.

- А когда все это было? - спросил он, сдерживая волнение.

- Давно. Считай, если Хозяйка приходится двоюродной бабкой нынешнему королю Валанты… лет семьдесят, если не больше.

Призрак надежды растаял: слишком давно.

За соседними столиками возобновлялись разговоры, закутанная в тонкий хлопок с ног до головы подавальщица несла поднос с чайником и блюдом сластей.

- Да, красивая легенда, - грустно улыбнулся Грыт.

- Озеро тоже красивое. Прямо посреди Суарда - национальная достопримечательность.

- Интересно, как все было на самом деле…

- Кто ж знает. - Басьма пожала плечами, подождала, пока подавальщица поставит блюдо и взяла кусок медового пирога. - Ты говорил, что встречался с Шаманом Долгой Ночи? Там правда круглый год снег? И как можно ездить на собаках? А настойку из красного мха ты пробовал?

- Не так быстро, Басьма, - Грыт поднял открытые ладони. - Если тебе интересно, я расскажу. Только по порядку.

- И подробно. Ты не представляешь, как редко в этом забытом богами углу случается хоть что-то интересное.

- Без настойки красного мха в снегах эскэ чужаку не выжить. Эту горькую гадость я начал пить, когда охотники за белой лисой повернули назад и оставили меня в стойбище Седого Оленя…

Грыт рассказывал и рассказывал, вспоминая весь свой путь. Из таверны они пошли в дом Басьмы, и он продолжил историю на следующее утро. И на следующее. Она все спрашивала, и слушала…

Ему нравилось ее любопытство, звонкий смех и сочувствие в черносливных глазах. Нравился запах трав, кореньев и сложных зелий в её лавке. Нравилась нежность, с которой она проводила ладошкой по его шрамам и татуировкам. Нравились ее вздохи по ночам и невинное хвастовство ожерельем с семью синими жемчужинами: она никогда не снимала его и рассказывала всем, какой умный, сильный, храбрый герой ее муж, сколько стран он повидал и скольких чудищ победил.

С Басьмой Грыт остался на два года. Самое счастливое и спокойное время. Он не видел снов, не думал о потерянной памяти, не беспокоился насчет божественной воли. Он любил и был любим, пока богам не надоело его спокойствие.

Однажды Басьма задержалась на два дня в доме заказчицы: лечила больного гнилой лихорадкой ребенка. На первый день Грыт скучал: ему не хватало разговоров, и ее нежности, и привычного травяного чая на ночь, чтобы не беспокоили шрамы.

Этой ночью он увидел сон, но не запомнил его. Только наутро щеки были мокры, а подушка пахла кувшинками и морской солью. Днем Грыт ждал Басьму, надеялся: случайность! Она не могла!

Вторая ночь и второй сон развеяли его сомнения и надежды.



Он медленно взлетает над маленькой площадью среди аккуратных двухэтажных домов. Фонтан, кованые лавочки, стриженые акации. Вдали стучат литавры: ту-дум, ту-дум.

Посреди, на камнях у фонтана, замерла изломанная, залитая красным фигура. Вторая - рядом, на коленях, тянется вверх, будто ловит бабочку. Вокруг - темные силуэты, бегут к фонтану медленно, словно сквозь густой кисель. Над ними зависла багрово-черная паутина. Ближе всех один, самый темный и большой силуэт. Он - зло, боль, страх. Смерть.

Звучит: ту-дум.

- Вернись! Пожалуйста, вернись! - догоняет зов.

Боль, отчаяние, мольба тянут к себе. Зов отдается в груди, стучит в ушах, хочется туда, вернуться…

Он останавливается. Опускается, падает… Натыкается на преграду. Больно! Мешает. Не надо! Он хочет туда, к ней… к той, что зовет, кричит: вернись! Он бьется о невидимый купол, раз за разом. Ту-дум, ту-дум. Все слабее, тише… тум… тишина…
Фигуры внизу удаляются, тают. Площадь лижут черные волны, дома оплывают белым песком...



Утром Басьма вернулась, когда Грыт собирал пожитки в старую походную суму.

- Я хотела как лучше… - она больше не улыбалась. - Эти сны замучили тебя. Остановись, Грыт. Ты тратишь настоящую жизнь на поиск иллюзии. Двадцать лет… у тебя могли быть взрослые дети! Но тебе ничего не нужно, только твои сны. Ты как курильщик кха-бриша, не видишь реальности за мороком. А я… я всего лишь люблю тебя. Я могла бы родить тебе сына…

Грыт слушал её, и в глубине души понимал: в погоне за мечтой он потерял все, что имел. Он сед, в дождь его спина болит, а старые шрамы ноют. Все, что он может, это рассказывать байки внукам - но внуков не будет. Он повидал полсотни стран, но ни одна не стала родной. И все ради чего? Ради имени? Чушь. Бред и наваждение.

«Вернись! Вернись, любовь моя…»

Наваждение. Сладкое, болезненное. Отказаться от него - и что останется? Двадцать лет погони за болотными огнями.

- Прости, Басьма. Ты права, я никчемный мечтатель. Я не достоин тебя.

Казалось, он рвет едва зажившую рану. Больно и страшно было уходить от тепла и любви в неизвестность. Но если не сейчас, если задержаться - то никогда не узнать, кто он? Зачем он? Кто та девушка с глазами цвета ирисов, что звала его? И это «никогда» было еще страшнее, чем тяжелая и опасная дорога на запад, в Суард и Грозовые горы.



***

- Нет больше. Кончилась. - Купец с почерневшим лицом развел руками. - Только пара горстей сухого нута.

Грыт молча подождал, пока Нурша-бей вынет из туго набитого мешка тощий мешочек с горохом, забрал его и вернулся к костру. Вода в котелке закипала, дразня запахом вчерашней просяной похлебки. Колчан подкидывал в костер обломки стрел. В глазах его тосковал красный закат, меч валялся рядом.

- Сегодня поедим.

Грыт высыпал в котелок нут и сел рядом: мальчишки-рабы, равнодушные от усталости и голода, молча раздвинулись, освобождая ему место. Он глянул на осунувшиеся лица, все, как один, с синими глазами. Закашлялся, зажимая рот варежкой и стараясь задержать дыхание.

- А завтра, Грыт? - скормив огню обломки лука вместе с лопнувшей еще три недели назад тетивой, тихо спросил Колчан. - Крупы нет, дерева нет. Яков купцы не отдадут.

Он через плечо глянул на собравшихся в подобии пещеры торговцев. Те растирали снегом яков, скармливали им кусочки мха, найденные на скалах. И ни на миг не выпускали из поля зрения охранников и свое оружие.

- Завтра… - прохрипел Грыт, держась за горло. - Завтра или дойдем, или…

- Завтра будем есть сказки, - проворчал суеверный Бочка. - Нет чтобы взять чуть больше проса… для какого дбысса им тут книги и серебро? А хмирские веера зачем? Торгаши, шис их забери.

Ближайший мальчишка вздрогнул, нарисовал варежкой круг на лбу, зашептал одними губами: «Светлая, охрани».

- Пошел вон, - раздался голос Нурша-бея.

Мальчишка съежился, вскочил и попятился. Остальные рабы только ниже склонили головы.

- Оставь, караван-дем. - Грыт задрал голову и глянул купцу в глаза. - Мальчик голоден не меньше тебя.

- Всем не хватит.

Нурша сел на корточки к огню.

- Хватит, - ровно сказал Грыт. - Или не хватит тебе.

- Не зарывайся, солдат, - начал злиться купец. - Я плачу тебе не за то, чтобы ты кормил моих рабов моей едой.

- Ешь свое золото, - так же ровно ответил Грыт. - Еще одна смерть по твоей вине, и оно тебе не понадобится.

- Смеешь мне угро… - начал купец, но его прервал громкий, протяжный крик и хлопанье крыльев. - Кто это?

Купец тревожно оглядел блеклое небо. Грыт пожал плечами.

- Кто-то из тварей Хозяйки. Мы уже близко. - Он вынул из рукава ложку и зачерпнул варева. - Чуют мертвечину.

Купец сердито зыркнул на него, но промолчал. А Грыт осторожно попробовал.

- Готово.

Всем досталось по пять полных ложек. И солдатам, и купцам, и мальчишкам. Грыт смотрел, как они едят, и думал: зачем я дал им еще день страха? Вот уже семьдесят лет купцы приводят ей синеглазых, светловолосых мальчишек не старше двадцати весен, получают по десятку золотых за каждого - и рабы навсегда исчезают в Башне.



С самого утра шел снег. Мягкий, редкий. Бесконечное кружение снежинок убаюкивало, обещало покой и тепло. Небо казалось дырявой пуховой подушкой, а дорога - периной, на которой так хорошо поспать перед обедом.

- Смотри, Грыт! Что это? - давешний мальчишка, имени которого Грыт так и не узнал за все три месяца пути из империи, испуганно дернул его за рукав и указал влево.

Грыт замедлил шаг, поднял руку, приказывая каравану остановиться. Из снежной пелены проступили черные силуэты не то драконов, не то летучих мышей немыслимых размеров.

- Мы пришли, - ответил он умиротворенно.

- Пришли?

Спутники не верили. Кто испуганно, кто радостно, кто равнодушно. Словно нарочно, снег перестал, а в прореху облаков выглянуло солнце. Косые желтые лучи упали на двух каменных стражей, высветили серую нить моста через ущелье и обрисовали пронзающий сизые тучи шпиль.



Башня Заката разочаровала всех, даже мальчишек-рабов. Страшный издали мост оказался широким и огражденным перилами, башня - сложенной из грубых камней неказистой дылдой, дверь - сколоченной из самых обыкновенных еловых досок. Вместо химер, демонов и умертвий внутри их встретила пустота и тишина.

Весь караван, вместе с яками, поместился в единственной комнате первого этажа: огромной, высокой и совершенно пустой, с серым каменным полом и такими же стенами. Ни окон, ни лестниц в ней не было, лишь одна невзрачная дверь в дальнем конце. Грыту показалось, что когда-то посреди залы стоял трон, но рассыпался от времени, покрыв весь пол ровным слоем пыли.

- Куда ты привел нас? - сердито спросил неугомонный Нурша-бей, едва размотав шарф и распахнув в тепле плащ. - Где слуги? Где Хозяйка ветров? Тут все мертво.

- Мертво… - откликнулось эхо со всех сторон. - Мертво, - проскрипела фигура, возникшая на пороге.

Из-под капюшона серой хламиды едва виднелся крючковатый длинный нос и поблескивали неопределенного цвета глаза. Сухая рука с черными птичьими когтями сжимала высокий, выше роста, посох.

- Слуг им подавай, - проворчала старуха, подходя. - Давайте, показывайте, что там у вас, и проваливайте.

- Приветствую Ваше Темнейшество…

Нурша-бей протянул Хозяйке запечатанное письмо, но та отмахнулась.

- Нет. Вам нечем заплатить.

- Но… это не единственный караван! Если Ваше Темнейшество согласится, мы привезем…

Тот, кого назвали Темнейшеством, резко засмеялся басом, скинул капюшон и оказался невысоким русоволосым мужчиной лет тридцати. Вытянутым скуластым лицом и желто-коричневыми глазами он напоминал волка.

- Уберите эту писульку и передайте Лерду, что если он еще раз попробует втянуть Хозяйку в войну, одним наводнением в столице дело не ограничится.

Для убедительности он стукнул посохом об пол. В ответ под сводами зала завыл ветер, резко похолодало.

Посеревший Нурша-бей отступил и замотал головой.

- Я всего лишь вез письмо! Я не знаю, что там!

- Если бы знал, не дошел бы, - равнодушно бросил маг и повернулся к сбившимся кучкой мальчишкам. - Вам туда. - Он махнул рукой в ту сторону, откуда пришел.

Рабы испуганно молчали и не трогались с места.

- Бегом, - прикрикнул на них Нурша-бей и искательно глянул на мага.

Тот промолчал, только окинул рабов светящимся ядовитой желтизной взглядом. Мальчишки, дрожа и запинаясь, пошли в указанном направлении.

- Что, не одобряешь? - непроницаемый взгляд мага остановился на Грыте.

- Нет. Рабство - гнусность.

Голос подвел Грыта, он снова захрипел и закашлялся, но ответил магу таким же уверенно-равнодушным взглядом. Маг ухмыльнулся совсем по-волчьи и обратил внимание на остальных купцов.

- Товар кладите тут и идите вместе с яками в пристройку. Совсем одичали, кхе корр… - пробормотал он под нос.

Купцы засуетились, снимая вьюки.

- Что стоишь? Дело у тебя к Хозяйке, вот и иди к ней.

Грыт вздрогнул от неожиданного сочувствия в голосе желтоглазого. Коротко поклонился Колчану и Бочке - на всякий случай, вдруг не увидятся больше. И пошел к дальней двери.



В камине весело трещало пламя, рыжие отблески плясали на мягком ковре, на вышитом подоле и остроносых туфлях Хозяйки. Сама Хозяйка вместе с креслом, на котором сидела, тонула во мраке.

- Ну, здравствуй, воин, - странный, свистящий и певучий голос казался ветром среди скал. - Садись к огню, грейся.

Огонь вспыхнул ярче, высветив еще одно кресло: Грыт не стал бы клясться, что его тут не было, но… Он ослабил завязку рубахи, мимолетно пожалев, что не имеет чистой, и сел.

- Выпей вина, гость, - снова послышалось из мрака. - Поешь, а потом поговорим.

Низкий столик на кованых ножках, с бокалом и исходящей паром тарелкой на тонкой льняной салфетке, словно соткался из огненных бликов. Грыт улыбнулся, склонил голову и произнес старинную формулу благодарности гостя. Показалось, Хозяйка улыбнулась…

Когда горячее вино со специями и медом было выпито, а тушеное с овощами нежное мясо съедено вместе с последними крошками свежего хлеба, Грыт утер губы салфеткой и поднял взгляд туда, где ровно дышал мрак.

- Благодарю, Ваше Темнейшество.

Он поклонился.

- Не за что, воин.

Столик исчез. По всей комнате возникли крохотные золотистые точки, затанцевали, разгораясь, и через несколько мгновений гирлянды фейских груш осветили заставленный книжными шкафами кабинет. Грыт мимолетно отметил изысканную обстановку, открытый фолиант на пюпитре, плотные шторы и живые цветы в вазах. Все его внимание сосредоточилось на Хозяйке.

«Не человек, стихия…», - думал он, не в силах оторвать взгляда от узкого, изменчивого лица.

Она походила на море: темное, свинцовое море перед штормом. Черты ее текли волнами, не позволяя определить ни настроения, ни возраста. Глаза казались зимним белесым небом, подернутым рябью высоких облаков. Не верилось, что когда-то у нее было простое человеческое имя. Хозяйка Ветров - в этом была её суть.

- Так чего ты хочешь, воин?

- Узнать, кто я есть. - В тепле, после горячего вина, кашель отступил, и Грыт мимолетно удивился, что дышать может быть легко и даже приятно. - Вспомнить. Вы можете вернуть мне имя и память?

- Твое имя Грыт, и это настоящее имя. У тебя нет другого.

- Но ведь было. До того как я стал Грытом.

- Я не могу тебе ничего обещать, воин. Твой разум подобен взбаламученному озеру. Если ты готов, я попробую. Будет больно, будет страшно… и ты должен будешь помогать мне.

Он подавил облегченный вздох: она согласилась!

- Достанет ли скромной платы?.. - Грыт достал из-за пазухи последние три жемчужины, квадратную хмирскую монету и зуб илебая.

- Я возьму с тебя иную плату. - Хозяйка улыбнулась, а может, это ему показалось. - Мой ученик покинет Грозовые горы с этим караваном. Ты останешься до следующего года и будешь разговаривать со мной. Иногда. - В песне ветров проскользнуло что-то знакомое, человечное и близкое. Может быть, одиночество и тоска по несбыточному. - А монету Драконьей Удачи оставь себе, пригодится.

Грыт понял, что разговор окончен, очень просто: Хозяйка задрожала, как отражение на воде, и растворилась. Он посидел еще немного, наслаждаясь теплом, запахами книг и цветов, и пошел исследовать свой новый дом.



С Колчаном и Бочкой попрощаться не получилось. Ни солдаты, ни купцы не видели его, и коснуться их он не мог: рука проходила насквозь, словно он стал призраком. Грыту оставалось лишь смотреть на их сборы, слушать и удивляться, сколько околесицы они успели напридумывать о его незавидной судьбе. Ученик Хозяйки, так и не назвавший имени и велевший купцам звать его просто Волком, обернулся, выходя с караваном со двора, и подмигнул Грыту. От этого простого жеста на душе потеплело… но ненадолго.

Время в башне тянулось патокой, иногда застывая - иные дни казались длиннее полярной ночи. Иногда Хозяйка пускала его в кабинет и расспрашивал о странствиях. К концу каждого разговора на него нападала усталость и тоска. А может быть, он чуял тоску Хозяйки. Он догадывался, что она не просто так слушает. Во время этих бесед со временем и пространством происходило нечто странное, словно он снова оказывался в волшебной стране рыболюдей и плыл по бесконечным извивам гигантской раковины на аудиенцию к царице Сирен.

На пятый раз Хозяйка не дослушала рассказ о бессмертном змее-прорицателе из мертвого города оборотней посреди сашмирских джунглей.

- Погоди. Ты ни разу не рассказал о тех снах. Что ты видел?

Грыт запнулся. Сны? Но он не мог облечь смутные образы в слова. Только зов, надежда, тепло, любовь и потеря. И девушка с глазами, как звезды…

- Я не помню.

- Жаль, Грыт. К твоей памяти не пробиться обычным способом. Отдохни сегодня, а завтра попробуем иначе.

Он удивился: голос Хозяйки звучал, как голос обыкновенной усталой женщины. И сама она не казалась порожденным Сияющими Духами Тундры мороком.

- Как прикажете…

- Хватит. Никаких Ваших Темнейшеств, Грыт. Обращайся ко мне на ты. Я всего лишь человек, а не воплощенный ужас гор.

Горечь ее слов обрушилась на него и чуть не раздавила. Он даже не заметил, как она встала и ушла - не растаяла, не улетела, а просто ушла через дверь.

«Злая колдунья с половинкой души? Стихия? Безмозглый ишак… - он сжал виски. - Ты просишь помощи, а сам… даже не спросил ее имени!»

Грыт вскочил, побежал к двери, но вместо лестницы наверх нашел гладкую стену. Хозяйка не желала его видеть. Проклиная собственную глупость, Грыт отправился бродить по башне.

За три недели - на второй же день он стал делать зарубки на столбике кровати, чтобы не потеряться в плывущем и ускользающем времени - он понял, что жилище настоящего мага совершенно не то же самое, что дом, дворец или пещера обыкновенного человека. Коридоры, лестницы и комнаты то пропадали, то возникали в неожиданном месте. С комнатами без окон было еще довольно просто: Грыт понял, что надо просто хорошо знать, куда и зачем идешь, потому что живая башня всего лишь пыталась исполнить его желания в меру собственного разумения. А вот с окнами творились настоящие чудеса. Он ни разу не видел из библиотеки одно и того же места. Джунгли, океан, пустыни, леса… как-то раз он обнаружил за окном город, стоящий на воде. Жители его плавали на лодках и ходили из дома в дом по тонким мостикам.

Мостики и лодки вылетели у него из головы, когда из-за двери - незнакомой двери - послышались веселые мальчишеские голоса. Он остановился, замер ухом к щели. С громким скрипом дверь распахнулась, хоть он и пальцем до нее не дотронулся.

- Грыт! Ребята, он тут!

Все шесть мальчишек, умытых, добротно одетых и сытых, вскочили с ковра, где играли в Короля и Мага.

- Что ты тут делаешь? А почему мы тебя не видели? А ты…

- Тише, тише, - поднял открытые ладони Грыт. Губы его сами собой расплылись в улыбке, когда он заметил открытые юношеские шеи без всяких следов ошейников. - А что вы тут делаете?

- Играем, - ответил самый бойкий синеглазый сорванец. - Будешь с нами?

- Только играете? - переспросил Грыт.

- Еще учимся, - другой указал на стопку книг и расстеленную на столе карту. - Хозяйка обещала каждому, кто сумеет ответить на вопросы по математике, географии и логике, по десять империалов!

- И сложные вопросы?

- Сложные, - усмехнулся мальчишка. - Ничего, до послезавтра еще есть время.

- Жизнь на свободе сложнее, чем в рабстве, - повторил еще один знакомым отстраненным тоном.

- Она обещала прокатить нас до империи на урагане! Представляешь, Хозяйка ездит на ветрах, как на лошадях!

Грыт только покачал головой. Он еще смеялся над купцами, что определили его в невинные жертвы Зла. А сам? Что он сам думал - что Хозяйка ест их живьем, пьет кровь и мучает детей в ритуалах наподобие степных жертвоприношений Хсы? Точно, ишак.



Назавтра Грыт проснулся в отличном расположении духа, которое не испортило очередное алое пятно на подушке. Ледяной жабы почти не чувствовалось, а кашель… да Хсы с ним. Грыт так радовался за мальчишек, что даже не думал о возможном обмане. Зачем ей усложнять, рассуждал он. Откармливать, обещать невесть что, если им и так никуда не деться. И показывать морок незачем. Хоть сто раз назовись гостем, а по сути - он в полной ее власти. Значит, нет ни малейшего смысла бояться: все равно от него ничего не зависит.

Грыт оделся в свежую рубаху, штаны тонкого сукна и мягкие туфли наподобие тех, что носят лесные племена охотников. Плотно позавтракал в своей комнате, принимая как должное дивный вкус незнамо откуда возникающих пирожков и ветчины. Как всегда, церемонно поблагодарил Хозяйку и отправился в кабинет.

Сегодня тяжелые шторы были раздвинуты, а за ними переливался всеми оттенками зелени холмистый остров посреди бирюзового океана: вид, словно с высоты птичьего полета. Южное солнце заливало кабинет, щекотало щеки и звало окунуться в воду. Воздух пах солью, казалось, ветер задувает в комнату… Грыт подошел к окну, приложил ладони к стеклу…

- Нравится? - ни скрипа двери, ни шагов, просто голос Хозяйки. - Это память альбатроса. Конечно, он видит совсем не так.

- А как видит альбатрос? - Грыт обернулся: она стояла посреди комнаты и улыбалась. - Один ученый говорил, что птицы не различают цветов…

- Он прав, не различают, - ответила она. - Только сегодня мы не будем говорить о птицах, Грыт.

Через час или два, а может, через пять часов, усталый и мокрый, он открыл глаза. Молча глянул на Хозяйку: она сидела, наклонив голову. Вокруг рта залегли скорбные морщинки, из всегда строгой прически выбились пряди. Седые… седые пряди…

- Прости, - шепнул Грыт, словно был виноват в том, что у нее снова ничего не вышло.

- Ты совсем не помнишь своих снов, и прошлого словно никогда не было. - Подняв печальные, совсем обыкновенные серые глаза, устало шепнула она. - Я не могу ничего увидеть… Эта стена слишком крепка.

Ему вдруг захотелось взять ее за руки, прижаться щекой к тонким, сухим пальцам. Сказать: не грусти, все будет хорошо. Он замер, пораженный собственным порывом, а еще больше тем, что Хозяйка слабо улыбнулась в ответ…

- Мы попробуем еще, но попозже, - пообещала она. - Может быть, получится.

«Ложь в утешение, - понял он. - Ничего не получится, не может получиться. Просто… не судьба. Прав был шаман Долгой Ночи».

Хозяйка покачала головой, хотела что-то сказать…

- А ты мне скажешь свое имя? - неожиданно для самого себя спросил Грыт.

Она замерла. Солнце померкло, в комнате повеяло морозом. Несколько секунд Грыту казалось, что сейчас он узнает, что такое гнев Хозяйки ветров, и путь его завершится.

- Когда-то меня звали Шуалейдой, - прошептал северный ветер.

«Шуу…» - отозвались далекие лавины, взметая снежную завесь.

«Шууу…» - вторила волна наводнения, сметая бумажные дома и игрушечных человечков.

- Расскажи, - слово вылетело облачком пара и упало изморозью.

Ему стало безразлично, убьет его сейчас разгневанная колдунья, или нет. С ледяной жабой в груди не перейти горы и не пережить зиму. А узнать правду, пусть не о себе, пусть о чужой легенде… Ведь он всю жизнь только и делал, что находил легенды и узнавал правду.

- Когда-то меня звали Шуалейдой, принцессой Валанты, - начала она, откинувшись на спинку кресла. - Когда-то я верила и любила. Когда-то любили меня… Я родилась Сумрачной. Ты же знаешь, что такое Сумрачные маги? - бледные узкие губы скривились в усмешке. - Сумасшедшие. Свет и тьма рвут нас на части. Боги играют нами. Но я была самонадеянной, уверенной в том, что человеческая воля что-то значит. Ничего подобного, Грыт. - Шуалейда выпрямилась и посмотрела на него: молнии и ураганы бурлили в её глазах. - Боги не прощают ошибок, боги не прощают неповиновения.

Грыт вздрогнул, вспомнив злой смех Хсы…

- Ты тоже встречался с ними. Потому ты и здесь, Грыт. Чтобы научиться смирению и покорности. Научиться ценить то, что имеешь, и не требовать большего…

Хозяйка замолчала. Теперь она казалась ледяной статуей Печали. Её гнев, что сметал города, был в прошлом. Остался лишь пепел и отчаяние.

За окном завывал буран. Впервые - настоящий буран Грозовых гор, не иллюзия. Буран, порожденный природой.

Грыт тихо поднялся и вышел: не место смертному там, где Великие маги говорят с богами.



Следующие дни были полны тоской, одиночеством и болью. Грыт кашлял, выплевывая кусочки легких, каждый вздох отдавался ломотой и рвал горло. Грыт искал веселых мальчишек и не находил: они уже наслаждались свободой где-то далеко, где никто не посмеет надеть на них ошейник. Он ждал в кабинете Хозяйку, но она не приходила. Листал книги, рассматривал картины. Изо всех сил желал посмотреть на море - но башня больше не показывала иллюзий.

Грыт умирал. О нет, он не жалел себя, не лил слез и не сетовал на несправедливость. Зачем? Он прожил интересную жизнь. Отличную, великолепную жизнь! Путешествий и приключений хватило бы на десяток эпопей и еще три дюжины баллад. Его любили прекрасные женщины, с ним говорили великие маги и могучие цари. Были и дни испытаний, и дни покоя, и потери, и находки. Попроси он у богов самой лучшей, самой наполненной смыслом судьбы, они не дали бы ему большего.

Грыт вспоминал. Не так уж редки были счастливые дни. А последние два года с Басьмой… если бы он остался! У них был бы сын, и еще десяток-другой лет счастья. Тихого, спокойного. Правда, тогда бы он не узнал имени легенды.

Последняя мечта, заведомо несбыточная, поманила его обещанием мира и покоя. Вернуться домой, в Сашмир. Да, он готов был назвать дом Басьмы своим домом, готов был остановиться и забыть о поисках. Забыть горько-сладкие слезы снов - единственное, что от них осталось. Но, но… ледяная жаба уже глотнула мороза и росла, вытесняя дыхание.

Грыт бродил по башне, уже не мечтая больше о разговоре с Хозяйкой. Где-то на дне души еще шевелился интерес: тайна манила, звала поторопиться и раскрыть ее, пока есть время. Наверное, башня услышала его. А может, Хозяйка уже забыла о нем и не заперла двери.



По этой лестнице он не ходил ни разу. Узкая, крутая, она вела на самый верх. Он еле взобрался, четыре раза останавливался вздохнуть. А последние ступени преодолевал тихо, на цыпочках, отчаянно боясь кашлянуть: из открытой двери доносились тихие звуки струн и нежный, словно мать воркует с новорожденным, голос.

- ...мой солнечный. Помнишь, как в лесу Фей…

Грыт застыл на пороге, не в силах выдохнуть от изумления.

Хозяйка Ветров сидела на полу, у ног незнакомого юноши, гладила сильную руку с тонкими длинными пальцами и что-то говорила, заглядывая ему в лицо. Золотые локоны его свободно падали на высокий лоб и широкие прямые плечи, ясной лазури глаза глядели вдаль.

«Нет, это не один из мальчишек, - пронеслась мысль. - Такого среди них не было».

Просторная комната с высоким сводчатым потолком, обставленная почти аскетично, но уютно и с любовью, полнилась розово-золотым закатным сиянием. Легкий теплый ветерок звучал гитарными переборами и ласкал обоняние ароматами луговых трав. Но что-то в идиллической картине любовного свидания с первого же взгляда казалось неправильным, резало глаз.

«Кукла! Он же неживой», - испугался Грыт.

Юноша моргнул и двинул свободной рукой.

Грыт не успел облегченно вздохнуть, как Хозяйка Ветров обернулась. Музыка смолкла, ветерок утих. А Грыт забыл, как дышать.

На лице Хозяйки Ветров печаль мешалась с нежностью, всегда бесцветные глаза сияли сиреневым и голубым, а сама она казалась юной девушкой. Влюбленной и беззащитной в своей любви.

Она растеряно улыбнулась, приложила палец к губам и встала. А юноша так и остался сидеть, равнодушно глядя в никуда.

- Познакомься, Грыт. Это Хилл шер Гейзен по прозванию Стриж, мой супруг, - в напевном, нежном голосе звучали гордость и вызов. - Светлая половина моей души.

Взгляд Грыта прилип к бездумному юноше, а разум кипел: половина души? Супруг?! Злые боги…

- Ты умеешь играть на гитаре? - в голосе колдуньи звучала… просьба?!

Он кивнул, и в руках его оказалась черная гитара. Чудесная гитара, сделанная гениальным мастером.

- Сыграй для нас, Грыт. Черная Шера скучает, а я не умею.

Он сел на стул, тронул струны: гитара была настроена на принятый в империи лад. Заиграл старинную песню о вечном страннике, пасынке богов. Только струны - горло сжимала судорога, а в легких ворочалась жаба. Хозяйка Ветров замерла, не закончив шага. Казалось, она висит в воздухе, как облако, и память течет дождевыми струями по ее щекам.

- Играй еще, - попросила она, когда Грыт закончил.

Он снова нежил струны: тоскливые мелодии снежных пустынь перетекали в песни хмирских рыбаков, сменялись куплетами лесных охотников… А Грыт удивлялся странному ощущению, словно Черная Шера в его руках пела сама, звала, что-то пыталась сказать.

Почудилось, что юноша шевельнулся. Грыт обернулся и встретился глазами с синим пустым взором…

Страшно! Словно глянул в бездну Хсы.

Он вздрогнул, закашлялся. Боль рвала грудь, колотилась в висках, выламывала ребра. Он не мог остановиться, не мог вздохнуть - все кашлял и кашлял, пачкая драгоценный ковер кровью.

- Ты умираешь, - отрезал холодный, нечеловеческий голос.

Кашель прекратился, словно испугавшись. Грыт взглянул на Хозяйку и кивнул. Она стояла напротив и очень внимательно вглядывалась в него. Казалось, раздевает донага, снимает кожу, вскрывает ребра - ищет, ищет ответ на только ей ведомый вопрос.

- Ты хочешь вернуться. Что ж. Раз не вышло с памятью… - юная принцесса с седыми волосами рассмеялась сумасшедшим смехом. - Он не умер, Грыт. Легенда… Хочешь узнать правду? Так слушай.

Она рассказывала нервно и сбивчиво, словно спешила выговориться: о детстве, о брате-наследнике, о дворцовых интригах, о жадности и жажде власти Темного мага - того самого, что в легенде стал учеником чародея.

- …любил? Темные не умеют любить. Он хотел жениться на мне, убить моего брата, подчинить меня и получить корону. А я дралась с ним зубами и когтями…

Грыт слушал, смотрел на неё, и не понимал сам себя. Ему не интересна была правда - так, как была интересна лишь вчера. Он вглядывался в Хозяйку Ветров... Нет, в Шуалейду. В сильную, прекрасную женщину, умеющую любить и драться за свою любовь…

- … я купила его. Прекрасный план, Стриж сам не знал, что должен будет меня убить, но его поставили перед простым выбором. В рабском ошейнике, опоенный дурманом, в руках у страшной колдуньи: убей ее или умри сам. Темный маг рассчитал верно, но не учел одной возможности. Что колдунья полюбит убийцу, а убийца - колдунью. Стриж решился умереть, лишь бы спасти меня…

«Я бы тоже умер, - подумал Грыт и улыбнулся правильности этой мысли. - Почему я никогда не хотел умереть за кого-то? Почему не любил?»

- …У нас было всего два месяца. Тяжелых, страшных. Счастливых. Мы пошли наперекор богам. Мы оба - ведь Стриж чуть ли не с рождения принадлежит Хсы. Ему нельзя любить… Его любовь убивает вернее яда - всех до единого забрал Хсы. Кроме меня. Но, как видишь, Темный Близнец все равно получит свое…

«Два месяца, целых два месяца! - ему вдруг представилось, что он идет вместе с ней, рука об руку, наперекор всему. - Если бы я мог хоть что-то тебе дать».

Шуалейда замолчала и подошла к юноше, ласково погладила по волосам. Грыт вздрогнул от желания почувствовать эту ласку на себе.

- Темный маг всего лишь хорошо послужил божеству, - Шуалейда покачала головой. - Мы были слишком молоды и самонадеянны, чтобы поверить, что с нами на самом деле может случиться что-то плохое. Зря… зато мы были счастливы…

«Счастливы? - слово вонзилось, словно нож под лопатку. - Злые боги, падаль ревнует», - Грыт чуть не засмеялся.

- …Целых два месяца, пока Хсы не подсунул магу один артефакт, маг не поймал Стрижа, не запытал почти до смерти, и не выманил меня на его боль, - продолжала она. - Легенда не врет: я обезумела от ярости и сожгла невинных людей. Но вытащила Стрижа из пасти Хсы - он не умер! Видишь, он жив…

Колдунья опустилась на колени рядом с возлюбленным, заглянула ему в глаза. Натянутая, как тетива, она осторожно водила ладонями по любимому лицу. Ощупывала брови, словно слепая… или словно хотела запомнить навсегда.

Руки Грыта дрожали, сжимались в кулаки. Хотелось выть от безнадежности: почему? Ну почему я не сумел? Почему не нашел ее на год, на два раньше? Пока было время жить.

- В гордыне своей я добралась до Близнецов и вытребовала его жизнь. Они сказали: твой любимый вернется к тебе. Жди. И я ждала. Семьдесят лет. Я излечила его тело, Грыт. Посмотри, он юн, как тогда, здоров и силен. Но душа не вернулась. И не вернется - боги посмеялись надо мной. Наказали. Семьдесят лет я искала путь, верила. И, наконец, боги привели тебя, чтобы я поняла: нет памяти без души и нет памяти без тела. Тебе не вернуть прошлое, Грыт, раз твое тело умерло, а Стрижу не жить, раз ушла душа.

Хозяйка шагнула к нему, глянула отчаянно. Вокруг нее вились разноцветные струи воздуха, комната дрожала и оплывала.

- Смирение, Грыт. Воля богов превыше человеческой. Я должна была отпустить его, дать ему умереть. Умереть вместе с ним. Тогда мы бы родились снова, встретились. Но я убила наш шанс своей гордыней.

Он шагнул навстречу, встретился с ней взглядом: всегда бесцветные глаза сияли лиловым, губы приоткрылись.

«Боги… только дотронуться, и все. Один раз!»

- Ты хотел вернуться, Грыт. Ты вернешься в свой Сашмир, родишь детей, проживешь еще много счастливых лет.

Он не понимал, что она говорит. В голове стучало лишь одно: я умру сегодня. А ей нужна душа - с душой её любимый будет снова живым.

- Я не могу вернуть твою память, но могу отдать тебе его жизнь. Тогда все станет, как должно.

- Нет, не надо. - Грыт поймал ее руки, сжал. - Возьми мою душу, отдай ему. Он снова будет жить, будет любить тебя.

Шуалейда покачала головой.

- Это невозможно. Невоз…

Грыт привлек ее к себе, не дав договорить.

- Я люблю тебя, - прошептал в губы и поцеловал…

Боль в груди взорвалась фейерверком, ослепила. Голова закружилась, запахло морем…



Он стоит на берегу, кусочек золотого света стучит в груди. Совсем близко та, что пришла за ним. Та, что заставила вспомнить. Её слезы пронзают насквозь, её руки обжигают… она вся - живое пламя в его объятиях. Ему больно. Больно держать, больно отпустить. Больно остаться и невозможно вернуться.

- Шу, моя Шу.

Она поднимает глаза, в них - боль.

- Вернись.

Он качает головой.

- Тогда я останусь. Здесь. С тобой.

Девочка и мальчик с рыжими волосами стоят рядом, взявшись за руки, смотрят. Ждут. Шу оглядывается на них, берет его за руку. Шаг. Крохотный шаг к ним - Светлой и Темному. К заигравшимся детям.

- Я останусь с ним! - даже здесь она требует.

- Нет. Тебе рано, - отвечают они в один голос.

- Тогда он вернется.

Дети молча улыбаются.

- Вернется? - Шу сжимает его руку, ее голос дрожит.

Девочка качает головой.

- Я вернусь, Шу. Обязательно, - обещает он.

Она так прекрасна сейчас: растрепанная, заплаканная. Родная. Её губы солоны, и последний поцелуй горек. Она пахнет диким медом, лесом после грозы и речными кувшинками. Волосы текут сквозь пальцы, шепот щекочет губы:

- Люблю тебя…

Он знает точно, что когда-нибудь они встретятся вновь. Но она не желает ждать.

- Идем же, Хилл! Идем домой! - В глазах её слезы, она тянет его за руку, сильно, до боли…

и исчезает. А он остается. Снова один. Только отдается где-то в глубине: ту-дум, ту-дум, и на губах горячо и солоно.

Он ждет. Считает оставшиеся мгновения вечности ударами сердца. Одного на двоих.

- Я вернусь, обещаю, - шепчет он черным волнам.

Мальчик и девочка смотрят на него и улыбаются.



- Хилл, проснись! - кто-то голос настойчиво звал, не давая соскользнуть обратно, в теплое забытье. - Проснись же, солнечный мой.

Он приоткрыл глаза, пытаясь понять: где? Кто зовет? В голове была пустота, все качалось и плыло. Лишь пол под спиной казался относительно твердым.

- Слава Светлой, ты здесь. Слышишь меня? Хилл?

Первым, что он разглядел в тумане, были яркие сиреневые глаза. Затем из тумана вырисовались черные брови вразлет, тонкий нос, приоткрытые губы и узкое, острое лицо в обрамлении седых прядей. Он протянул руку проверить, не мираж ли это - что-то казалось неправильным.

«Нет, не мираж. - Рука нащупала теплую, гладкую кожу. - Приятный немираж».

Губы сами собой улыбнулись и шепнули:

- Шу?

- Ну, здравствуй, Хилл. - На узком лице засияла улыбка, туман расползся и истаял, позволив ему разглядеть окружающий пейзаж. - Живой?

- Живой. А ты не плачь, не надо. - Он стер слезу с её щеки, провел по лучикам морщинок у глаз. - Все хорошо, маленькая.

Она кивнула и прижалась к нему, обняла крепко. Он зарылся пальцами в ее волосы, окинул взглядом светлую комнату… знакомая? Или нет? В пустоте что-то шевелилось, скрипело и лязгало, вставая на место.

«Словно Кукольные часы на башне магистрата в Суарде, - подумал он и недоверчиво улыбнулся. - Нет, словно деревянная головоломка, любимая игрушка хмирских рыбаков».

Лязг усилился до грохота лавины: картинки из двух жизней сталкивались, валились в кучу, мешались и сливались.

- Что с тобой? - Шу обеспокоено приподнялась, заглянула ему в глаза. - Тебе больно?

- Все хорошо, - он улыбнулся как можно увереннее. - Просто надо немного привыкнуть…

- И понять, кто же ты, да? - продолжила она.

- Неплохо бы.

- Ты - мой супруг, Хилл шер Гейзен, - строго сказала она. - Попрошу не забывать!

Он засмеялся, схватил её в охапку, вскочил на ноги… и охнул: в спине что-то ощутимо скрипнуло.

- Мальчишка… - шепнула она, обнимая его за шею. - Какой же ты мальчишка!

Они смеялись оба, разглядывая друг друга, ощупывая себя, рассматривая комнату - и снова привыкали чувствовать вместе, думать вместе, быть одним целым. Снова доверять жизни, снова быть счастливыми, несмотря ни на что. Даже на гладкий человеческий скелет прямо посреди комнаты.

- Это я? - Хилл шагнул к костям, не отпуская руки Шу. - Который из них?

- Дурацкий вопрос, не находишь? - усмехнулась Шу. Нет - Хозяйка Ветров. - Ты это ты, а старые кости… - Она взмахнула рукой, и скелет рассыпался пылью. - Это просто старые, никому не нужные кости.

- А башня Заката - просто старая, никому не нужная куча камней?

- Именно.

Хилл снова прижал ее к себе и поцеловал. А потом еще раз поцеловал…

- Пойдем отсюда. - Она выскользнула из его объятий и направилась к дверям. - Злой колдуньи больше нет, ее башня скоро обрушится.

Насчет колдуньи Хилл смог бы много чего ей сказать… но не стал. Ни к чему спорить о ерунде и рисковать получить по голове: уж если Шу сказала, что что-то обрушится, оно непременно обрушится.

И они побежали: вместе, рука об руку, наперекор всему, под звук катящихся камней.



По заснеженным горам идут двое, он и она. В руке у нее свежая кувшинка, за спиной у него черная гитара. Они держатся за руки, разговаривают и смеются. Время от времени останавливаются, чтобы поцеловаться, и идут дальше. Перед ними путь, позади них развалины башни и обрушенный мост. Они не оглядываются - слишком многое ждет их впереди, и только боги знают, будет ли конец пути началом нового.



28 июля - 1 августа 2010г.

скачать файл | источник
просмотреть